Je Vous entends, mon amie, me demander de mes nouvelles. Oh, je suis toujours à la surface,-- mais c'est tout ce que j'ai pour me consoler. Le cœur est faible,-- et la pensée fiévreusement agitée, me travaillant... sans avantage même pour les générations à venir. A vous de cœur... pas si faible alors -- non.
I. A.
-----
Дача Эбермана1
16/VI 1906
Мой дорогой и нежный друг,
Ваше письмо обрадовало меня -- я читаю и перечитываю его, и оно дает мне "Вас", Вашего "я" больше, чем Вы, быть
может, хотели мне его уделить2. Я мысленно сочетаю его с пионом, розовым и таинственно озаренным солнцем, который расцвел рядом с моим балконом, и я думаю о Вас... Погрязая в мусоре моих книг, я беспрестанно думаю о Вас, такой окруженной и все же такой одинокой и таинственно, будто солнцем, озаренной огнем моей уединенной мысли...
Я словно вижу, сударыня, что Вы, как бы получая удовольствие от всех этих изысканностей, в глубине Вашего "разумного я" упрекаете меня в несказанном безделье... "Он ведь обещал мне работать..." Но нет, милостивая государыня, Ев-рипид продолжает двигаться понемножку, я дошел уже до Фе-рамена3,-- это занятный октябрист и человек конца века. Моя ладья уже утопила этот злодейский дендизм Алкивиада4 в грядущем забвении моего нового произведения, и сам Аристофан5 ждет, когда настанет его черед беседы "благовоспитанного ребенка" с Еврипидом, его личным врагом, которого я имел неловкость засунуть вместе с ним в мои листы, беспорядочно исписанные карандашом. Но я вынужден дать им всем несколько дней передышки, повинуясь зловещему зову Ученого Комитета, -- я чуть не забыл его пасть ненасытного Молоха6.
Сегодня воскресенье -- роковая скука... игры в преферанс и разговоров пресных и вялых...