д. Эбермана
Дорогая Анна Владимировна,
Вчера поздно вечером только прочитал я Ваше письмо1. Как это хорошо, что мы -- я говорю мы, потому что Вы никогда не отказываетесь делиться со мной своим музыкальным богатством, -- что мы получили новые музыкальные впечатления. Не говоря уже о том, что Вы сумели побудить меня к восприятию Вагнера и к наслаждению 4-й симфонией Чайковского2, я обязан Вам и тем, что вообще стал слушать лучше, умнее. Недавно провел ровно час, полный глубокого интереса: слушал Героическую симфонию3. Берлиоз4 и Вагнер3 интересовались, кажется, более всего двумя последними ее частями, которые и отмечены восторженным произволом их объяснений -- то-то, я думаю, Ганслик6 riait sous cape7. Но мне более всего,-- на этот по крайней мере раз,-- понравилась вторая часть. Помните Вы там резкий басовый окрик} (эти проклятые слова, эта пошлая погоня за пониманием; эти сети, расставленные Гагеном, чтобы поймать птицу Зигфрида8!) и на него -- не как ответ, даже не как эхо, а, скорее, как воспоминание, как озарение, -- один тихий, чуть-чуть придавленный, даже струнный звук -- один.
Нам страшна чистая красота: давай непременно мужчину, женщину, радугу, цветок, скуку, просветление и прочую бутафорию...
Но другое дело сцена, конечно, я не отрицаю ни Вагнера, ни, в частности, Байрейта9, ни трогательных резигнаций корифеев, которые становятся в ряд. Они -- лучшая эмблема музыки, которая скромно берет на себя роль иллюстратора, толкователя и -- божество-сама, "грех наших ради и окаянства", надевает на себя наши смиренные одежды, нисходит до нас, до наших слов, садится за пир наших волнений и делает вид, что плачет нашими слезами.
Только сознайтесь, дорогая Анна Владимировна, что даже в этой оперно-драматической или какой хотите, но все же прикладной (tranchons le mot10) музыке лучшее -- это все же то, чего мы не понимаем и в чем мы невольно и благоговейно чувствуем -- е<е> божественную несоизмеримость с текстом, с накрашенными лицами и электрическими миганиями.
-----
Боже, Боже! Я, который брал это самое перо с самыми чистыми намерениями писать только о том, что Вы хотели об нас узнать, что я только наболтал. Не сердитесь!
Дина получила Ваше письмо и прочитала его с большим интересом. Она Вас очень благодарит и кланяется Вам. На этих днях она собирается ехать в деревню к себе в Сливицкое, что показывает Вам лучше всяких извещений, что меня она считает здоровым и благополучным. Что касается меня, то я с ужасом вижу приближение осени и, в общем, не доволен результатами своего рабочего лета: одно меня утешает, что разобрал свои бумаги (за 30 лет) и сжег все свои дразнившие меня и упрекавшие материалы, начинания, проекты и вообще дребедень моей бесполезно трудовой молодости. Кроме подготовки к лекциям11, я написал три вещи: две для 2-го тома "Т<еатра> Евр<ипида>" -- "Античные маски Елены"12 и "Таврическая жрица у Еврипида, Руччелаи и Гёте"13. Эта последняя работа, по-моему, лучшее, что я написал об Еврипиде. По крайней мере, -- таково покуда мое впечатление. Кроме двух нужных статей, написал и одну ненужную -- "Художественная идеология Достоевского". Она посвящена "Преступлению и наказанию" и рассчитана на любителей этого писателя. Я делаю попытку объяснить, как возникает сложность художественного создания из скрещивания мыслей и как прошлое воссоздается и видоизменяется в будущем.
Ольге"1 очень понравилось, но она так безмерно снисходительна к тому, что я ей читаю, что боюсь положиться на ее впечатления.