Любите ли Вы стальной колорит, но не холодный, сухой, заветренно-пыльный, -- а стальной -- только по совпаденью -- влажный, почти парный, когда зелень темней от сочности, когда солнце еще не вышло, но уже тучи не могут, не смеют плакать, а дымятся, бегут, становятся тонкими, просветленными, почти нежными? Сейчас я из сада. Как хороши эти большие гофрированные листья среди бритой лужайки, и еще эти пятна вдали, то оранжевые, то ярко-красные, то белые... Я шел по песку, песок хрустел, я шел и думал... Зачем не дано мне дара доказать другим и себе, до какой степени слита моя душа с тем, что не она, но что вечно творится и ею, как одним из атомов мирового духа, непрестанно создающего очаровательно пестрый сон бытия?1 Слово?.. Нет, слова мало для этого... Слово слишком грубый символ... слово опошлили, затрепали, слово на виду, на отчете... На слово налипли шлаки национальности, инстинктов, -- слово, к тому же, и лжет, п<отому> ч<то> лжет только слово. Поэзия, да: но она выше слова. И как это ни странно, но, может быть, до сих пор слово -- как евангельская Марфа2 -- менее всего могло служить целям именно поэзии. Мне кажется, что настоящая поэзия не в словах -- слова разве дополняют, объясняют ее: они, как горный гид, ничего не прибавят к красоте заката или глетчера, но без них вы не можете любоваться ни тем, ни другим. По-моему, поэзия это -- только непередаваемый золотой сон нашей души3, которая вошла в сочетание с красотой в природе -- считая природой равно: и запах бовардии, и игру лучей в дождевой пыли, и мраморный обломок на белом фоне версальских песков, и лихорадочный блеск голубых глаз, и все, что не я...
Объективируя сказанное, я нахожу, что в музыке, скульптуре и мимике -- поэзия как золотой сон высказывается гораздо скромнее, но часто интимнее и глубже, чем в словах. В "поэзии" слов слишком много литературы. Если бы Вы знали, как иногда мне тяжел этот наплыв мыслей, настроений, желаний -- эти минуты полного отождествления души с внешним миром, -- минуты, которым нет выхода и которые безрадостно падают в небытие, как сегодня утром упали на черную клумбу побледневшие лепестки еще вчера алой, еще вчера надменной розы. И странно, что они упали не от холодных стальных прутьев, которыми небо бичевало их на заре, -- от этих ударов они только поседели... Я видел днем розу, уже полную тяжелых слез, но еще махровую и обещающую... Но едва я коснулся до ее ветки, как вместе со слезами посыпались и лепестки... Так и с моей невысказанной поэзией, с моими все еще золотыми снами -- Альма Тадема4 не соберет их росистых лепестков на мраморе своего полотна -- их завтра выметет эбермановский дворник5...
Я наговорил все это... Зачем? Здесь, кажется, есть, немножко, но позы... Есть, есть, что же делать?.. Оставим меня... Здравствуйте, дорогая Анна Владимировна... Я не успел поздороваться с Вами и сразу стал читать Вам свой дневник. Недавно вспоминал Вас особенно ярко: играли в Павловске "Charfreitags Zauber"6 из "Парсифаля"7... Вот это музыка... И разве поэзия слов достигнет когда-нибудь этого покаянного экстаза со своими прилагательными в сравнительной степени и оковами силлогизмов -- в утешение! Напишите мне что-нибудь.
Ваш И. Ан<ненский>.
Печатается по тексту автографа, сохранившегося в фонде И. Ф. Анненского (РО РНБ. Ф. 24. Оп. 1. No 8. Л. 31-ЗЗоб.).
Впервые опубликовано: Подольская. С. 467-468. Перепеч.: КО. С. 466-467.
Адресовано письмо (так же, как письма 125 и 128), очевидно, за границу: в университетском деле сына А. В. Бородиной Александра Александровича Бородина (ЦГИ А СПб. Ф. 14. Оп. 3. No 42418) сохранился его заграничный паспорт, выданный 31 мая 1906 г. и содержащий визовую отметку австро-венгерского консульства, а также пограничные отметки о выезде за границу 5 июня 1906 г. и об обратном пересечении российской границы 28 августа 1906 г. (см.: Л. 21, 24об., 26). Паспорт содержит также датированный 5 сентября 1906 г. штамп полицейской прописки А. А. Бородина в Царском Селе: "из дома Белозеровой по ул. Захаржевской записан при матери" (Л. 27об.).
В том же архивном деле отложилось и прошение Бородина на имя ректора университета об увольнении в отпуск за границу с 7 июня по 20 августа 1905 г. (Л. 16), что также можно соотнести с письмами Анненского соответствующего периода (ср. текст 115 и прим. 27 к нему, а также тексты 116 и 117).
1 Об анаксагорианских и евангельских "компонентах" представлений Анненского о "мировом духе" и его "атомах" см.: Аникин А. Е. Философия Анаксагора в "зеркале" творчества Иннокентия Анненского // История, филология и философия. Новосибирск, 1992. Вып. I. С. 14-19.
2 В христианской традиции с именами Марии и Марфы (следуя Лук. 10,38-42) принято связывать, одно другому противопоставляя, представления о созерцательном и деятельном типе соответственно, о молитвенном служении духу и о чрезмерном попечении о материальном устройстве земного бытия.