Многоуважаемый Вячеслав Иванович,
Если бы можно было этими строками заменить разговор!.. Но они лишь утешают меня, да и то слабо, в невозможности придти к Вам сегодня, как я собирался было.
Я так устал вперед (омерзительнейшая из форм усталости) от перспектив еще этой, хотя и одной из последних, недель моей службы1 -- что признаю неизбежным просидеть сегодня дома. Надо это... инстинктом чувствую, что надо. Знаете, как лошадь на Кавказе: оступится, -- и окаменевает -- обращайтесь с нею, как с вещью. Всякому ведь еще хочется жевать и видеть, даже не видеть... а так... Опять это?..
Нет... перечитывал, наизусть знаю... нет, нет и нет!
Ычена Гёте для нас, т<о> е<сть> для моего коллективного, случайного Я, не может быть тем, чем сделало ее Ваше, личный и гордый человек2!
И мы не выродились вовсе в своей безличности. Тогда было то же... Но оно еще не выявилось и не обострилось, не обвегцилосъ так, как теперь. Вот и все.
Елена, это -- неполнота владения женщиной, и в ней две стороны. Елена культа, это -- сознание женщины, а Елена мифа,-- это желание мужчин.
Призрачность же Елены -- вовсе не покаянная песнь Тисии3 -- хоро-становителя, а лишь -- Роковая развеянность "вечно-женского" по послушным и молящим, но быстро стынущим вожделениям. Вся Елена -- из желаний, и в Амиклах на троне, и там -- на Белом острове с загробно-торжествую-щим, но землею обиженным сыном Фетиды в виде жениха4, там среди белых птиц, крылатых желаний, пришедших следом и всюду за ней родящихся.
Одевайте Елену в какие хотите философемы, но что-то в самой загадочности ее сидит мучительно- и неистощимо-грубое, чего не разложит даже электричество мысли, и всегда, и всегда так было.
Нет, я слишком дорого заплатил за оголтелость моего мира -- не я, а Я, конечно -- чтобы не сметь поставить... Стоп... Потопим в чернильнице кощунство!3