Я думаю, что никто не понимает Достоевского<,> как Вы. Розанов и Мережковский сами как бы написаны Достоевским и многое прозревают изнутри. Но Вы прозреваете снаружи самый механизм его творчества, вплоть до геометрического чертежа.
Этот геометрический чертеж спасает от последнего отчаяния, с ним "Город Страшной Ночи" -- Петербург<,> может<,> и страшнее, но выносимее. Вы дали его почти "теософически"; сначала он кажется рисунком из книги Лидбитера и Анны Безант, но постигаешь в нем глубоко сокрытую эллинскую геометрию идеи. Ваше эллинство<,> так глубоко сокрытое в этой петербургской книге, так
неотвратно обличает себя словами о том, что оживленная статуя -- приговор искусству.
Я люблю у Вас "равнодушную к людям красоту" Пушкина, разбойничество Лермонтова, исстрадавшуюся любовь у Гоголя, "наглость властной красоты" у Тургенева. Но говорить ли о том, что умирающий Гейне мне ближе всего?
Но Ваша книга <--> почти не книга, настолько в ней трепетности письма или дневника. Вы осуществляете слова Р. де Гурмона о том, что критика <--> самый интимный род исповеди. Но Вы еще заставляете исповедоваться и писателей и их героев...
...Я эти два месяца провел в тишине среди книг и моря. Теперь в Коктебеле стало шумнее: приехали Гумилев, Толстой и еще кое-кто. Стало литературнее.
Посылаю Вам, Иннокентий Феодорович, мои новые стихи об Аполлоне. Я хочу сделать из них целый цикл под именем: "Алтари в пустыне", куда войдут и некоторые из старых<,> напр<имер,> "Созвездия" и др<угие,> что я передал Серг<ею> Конст<антиновичу> для No 1.
Жалею, что не могу сейчас послать последнее стихотворение "Дельфы", в котор<ом> недописаны последние строки.
Жму крепко Вашу руку.
Привет Кривичу.