-- Ея овцы, шесть штукъ...-- заговорилъ онъ упавшимъ голосомъ и съ мольбой.-- Ваше благородь!-- за рыдалъ онъ вдругъ горько.-- Вдова бѣдная... Семь лѣтъ за ней надѣла нѣтъ... Божеску милость окажить!.. Внуки... Все хозяйство -- овцы... Больше ничего нѣтъ!.. Ваше благородь!.. Божеску милость!.. Отдайте!..
-- Мо-ои не-е-еньки,-- простонала старуха и съ беззвучнымъ плачемъ повалилась въ ноги становому.
-- Гдѣ жъ вы раньше были?-- спросилъ становой.
-- Я изъ Кочковки... Она моя тетка... У меня была, мою дочку хоронила... О-ихъ, Боже мой!.. Мальченко прибѣжалъ, сказалъ... Ваше блародь!..
-- Ну, ступай теперь домой. Завтра, когда пріѣду, подойдешь, разузнаю, въ чемъ дѣло, Гришкинъ! Проводи его въ деревню, да смотри, чтобъ онъ никуда не отлучался... Да!-- вспомнилъ онъ.-- Того Игната, который въ холодной сидитъ, съ сотскими ко мнѣ въ станъ проводить сегодня...
-- Слушаю-съ!
-- Ваше блародь!-- воскликнулъ съ отчаяньемъ крестьянинъ.-- Да они ягъ Богъ зна -- куда овецъ загонятъ! Гдѣ ягъ ихъ тогда...
-- Ну, ступай, ступай! Разъ сказано тебѣ: завтра!-- прикрикнулъ на него становой.
Гришкинъ, легонько подталкивая, направилъ крестьянина въ деревню. За ними поплелась старушка.
-- Врутъ все, подлецы, нарочно выдумываютъ,-- сказалъ съ убѣжденьемъ Лещукъ.