Вдругъ, дверь шумно и сильно распахнулась отъ яростнаго пинка снаружи и въ кабакъ стремительно влетѣлъ мужчина лѣтъ 40, высокій, здоровый, съ изрытымъ оспой лицомъ и сѣрыми полупьяными глазами, которые горѣли теперь бѣшеннымъ гнѣвомъ. Подстриженная жесткая рыжая бородка, щетинистые усы и выдающіяся скулы придавали лицу особое выраженіе чувственности и жестокости. Одѣтъ былъ вбѣжавшій съ иголочки: въ новомъ пальто, шляпѣ и штиблетахъ. Чистая манишка была повязана цвѣтнымъ галстухомъ. Вообще, на всей этой выхоленной фигурѣ лежала печать чего-то истасканнаго и порочнаго.
Окинувъ кабакъ быстрымъ взглядомъ, онъ проговорилъ дрожащимъ отъ ярости голосомъ:
-- Гдѣ Прасковья?
-- Почемъ мнѣ знать, гдѣ твоя Прасковья?.. отвѣтила плаксивымъ голосомъ, дрожа отъ испуга, Малка.
-- Антонъ Максимычъ!-- воскликнула шепотомъ и полутаинственно Аксинья.-- Она только что къ аптекѣ побѣжала... Я изъ окна видѣла, лопнуть мнѣ! Должно къ сестрѣ побѣжала!
Антонъ, метнувъ въ нее гнѣвнымъ взглядомъ,-- со всего размаху ударилъ кулакомъ по столу и закричалъ съ яростью:
-- Пр-р-расковью подай!! Слышишь, жидовка проклятая, что тебѣ говорятъ?! Пррасковью подай!
Отъ удара кулака по прилавку, вся посуда подскочила и одна бутылка упала на полъ и разбилась.
-- А-ай, онъ меня раззоряетъ!-- закричала въ ужасѣ Малка.
-- Раззорю!! Жену мою подай!!-- продолжалъ неистовствовать Антонъ.