"День 28-го іюня 1877 года былъ днемъ безпредѣльной радости всего баязетскаго гарнизона. Трудно описать восторженныя чувства каждаго изъ насъ, когда мы увидѣли приближающуюся выручку. Все въ цитадели встрепенулось; всѣ высыпали изъ полуразрушенныхъ домовъ, чтобы удостовѣриться лично, посмотрѣть собственными глазами блиставшіе на солнцѣ штыки колоннъ нашего генерала Тергукасова. На ружейные и орудійные выстрѣлы съ 3-хъ командующихъ непріятельскихъ сторонъ никто изъ насъ не обращалъ вниманія: выстрѣлы были обыденны, мы къ нимъ привыкли, а между тѣмъ, они дѣлали свое кровавое дѣло, выдергивая изъ рядовъ жертву за жертвою, навѣсныя ядра, при приближеніи отряда Тергукасова цитадели, зачастили-они поминутно рикошетировали по площадкамъ, стѣнамъ и крышамъ и своими роковыми скачками угощали исхудалаго и истощеннаго до послѣдней крайности казака или солдата; разрывныя пули пронизывали перебѣгавшаго чрезъ площадку любопытнаго... Валится солдатъ -- безропотно, беззавѣтно, умоляя только дать ему нѣсколько капель воды, чтобы промочить запекшееся горло. Душа у меня надрывалась, при видѣ этихъ ужасныхъ, никогда незабываемыхъ сценъ; стойкость, героизмъ и безграничное терпѣніе русскаго солдата преходили человѣческіе предѣлы. Слава Богу, помощь была не далеко; еще часъ, полтора и мы готовы были забыть все: и жажду при невыносимой жарѣ, и голодъ, и тотъ отвратительный трупный смрадъ отъ разложенія зарѣзанныхъ армянъ-обитателей Баязета, который въ теченіи 3-хъ недѣль преслѣдовалъ насъ безпрестанно и порождалъ болѣзни въ едва передвигавшемъ ноги гарнизонѣ. Передовая цѣпь, подъ начальствомъ полковника Толстого (адъютанта его Высочества Великаго Князя Михаила Николаевича), приближалась ускореннымъ шагомъ спасать своихъ собратьевъ; Толстой махалъ намъ фуражкою и платкомъ, а солдаты подражали ему поднятыми на штыки шапками. Мы радостными криками привѣтствовали своихъ избавителей, не смотря на то, что роковыя пули и ядра продолжали бороздить землю и вычеркивать изъ списка живыхъ то одного, то другого изъ осажденныхъ. О моей радости и говорить нечего; сознаюсь при этомъ, что у меня не хватило терпѣнія выждать вступленія войскъ въ цитадель; я выбѣжалъ имъ навстрѣчу и, едва переводя дыханіе отъ усталости и волненія, безсвязно отрапортовалъ генералу Тергукасову о положеніи баязетскаго гарнизона и о его высокомъ, нравственномъ духѣ. Градъ слезъ былъ отвѣтомъ мнѣ со стороны доблестнаго генерала. Эти слезы закаленнаго въ бояхъ героя, убѣленнаго сѣдинами, были для меня и для гарнизона величайшею наградою въ жизни. Въ теченіе 30-лѣтней кавказской службы -- я, переносившій много испытаній, первый разъ вынесъ то потрясающее чувство, которое овладѣваетъ подчиненнымъ, когда онъ видитъ полное и неподдѣльное сочувствіе въ своемъ начальникѣ. Усиленная пальба между турками и нашими шла въ это время своимъ чередомъ, звенья цѣпи Толстого, шедшія со стороны разореннаго города, уже были подъ стѣнами цитатели, а одно лѣво-фланговое звено до того увлеклось, что загнуло за лѣвую сторону цидатели и, перебѣгая съ бугра на бугоръ по пересѣченной и постепенно возвышающейся мѣстности, наткнулось на довольно обширное ветхое зданіе. Тутъ звено какъ бы опомнилось, остановилось, догадалось, что зашло не туда. Ружейный залпъ изъ ветхаго зданія еще болѣе озадачилъ 4 солдатъ, составлявшихъ звено, и напомнилъ имъ ихъ безвыходное положеніе; они оглянулись на цитадель: оттуда крикъ сотоварищей и усердное маханіе шапками приглашали ихъ скорѣе возвратиться или прикрыться за буграми. Еще одинъ моментъ, и 4 героя, противъ всякаго ожиданія, бросились на ветхое зданіе съ большимъ еще рвеніемъ и торопливостью. Гибель ихъ, повидимому, была неизбѣжна, но какіе случаи не бываютъ иногда при достаточной предпріимчивости? Турки, полагая, что наступающіе солдаты, бѣгующіе такъ храбро на зданіе,-- передовые и что вслѣдъ за ними, вѣроятно, идутъ русскія войска, бросились опрометью изъ засады; трое изъ нихъ пали подъ штыками 4-хъ героевъ, нѣсколько человѣкъ бѣжали, а остальные турки въ зданіи, къ величайшему удивленію всѣхъ насъ, очевидцевъ, были заперты храбрыми 4-мя стрѣлками: единственную въ зданіи дверь храбрецы завалили каменьями, сами стали подъ уступы карниза у дверей и, затѣмъ, начали кричать о присылкѣ поддержки. Поддержка, не замедлившая явиться, захватила въ зданіи до 60-ти хорошо вооруженныхъ турокъ.

Такой подвигъ 4-хъ русскихъ солдатъ можно было-бы назвать сказочнымъ, если бы я самъ не былъ очевидцемъ описаннаго событія".

II.

"На 12-й день осады ни у одного изъ насъ не было почти ни крошки хлѣба, н икапли воды; больные только довольствовались 1/4 ф. хлѣба въ день; голодъ и жажда напоминали о себѣ ежеминутно: мученія были страшныя, невыносимыя. О палыхъ лошадяхъ нечего было и думать, онѣ давно были съѣдены. Жажда при жарѣ доходила до того, что всякая жидкость не пренебрегалась нами, жидкость, о которой и помышлять даже нельзя... Съ наступленіемъ ночи являлись ко мнѣ толпою охотники проситься поискать въ раззоренномъ городѣ съѣстнаго, а въ протекавшемъ за стѣнами цитадели маленькомъ, въ два пальца толщиною, ручейкѣ -- набрать воды. Предпріятіе это было сопряжено съ громадною опасностію и постоянными жертвами, но такого рода предпріятія были необходимы, какъ потому, что охотники приносили нерѣдко нѣсколько горстей пшеницы изъ разореннаго города и нѣсколько крышекъ воды изъ ручейка, заваленнаго трупами, такъ и потому, что охота и поиски отвлекали солдатъ отъ гнетущей мысли о безвыходномъ ихъ положеніи и поддерживали въ нихъ нравственный духъ. 19-го іюня 25 солдатъ и 15 линейныхъ казаковъ направились къ протекавшему на восточной сторонѣ отъ цитадели ручейку, а 20 солдатъ и 16 казаковъ -- въ раззоренный городъ, расположенный на сѣверной сторонѣ.-- Обѣ партіи руководились опытными и не разъ бывшими на поискахъ старыми служаками. Въ первой партіи былъ старшимъ солдатъ, а во второй -- казакъ. Ручеекъ протекалъ параллельно стѣнѣ цитадели, въ 90 саженяхъ отъ нея; недлинная траншея, нарочно сдѣланная нами, отъ стѣны, по направленію къ ручейку, потеряла всякое для гарнизона значеніе, такъ какъ турки, замѣтивъ, что по ней пробирались солдаты къ водѣ, устроили противъ нея засаду и каждую ночь обстрѣливали ее оттуда продольными выстрѣлами. Первая партія, чтобы обманутъ бдительность турокъ, рѣшилась на слѣдующій подвигъ: по жребію двое изъ охотниковъ должны были съ манерками ползти по траншѣе и, произведя шумъ, направить на себя всѣ выстрѣлы турецкой засады, а другіе изъ партіи -- идти въ это время къ ручью гораздо ниже. Сказано -- сдѣлано: въ 10-ть часовъ ночи охота началась и, вслѣдъ за нею, зачастила и турецкая пальба, буквально осыпавшая траншею дождемъ пуль. Спустя часъ, охота закончилась; каждый изъ партіи принесъ по 5--6 крышекъ протухлой воды и братски подѣлившись ею съ товарищами, стали затѣмъ провѣрять наличность людей: но, къ величайшему сожалѣнію, не досчитались одного; онъ, раненый, остался въ траншеѣ. Что оставалось дѣлать? Благоразуміе, разумѣется, требовало помириться съ этою жертвою, такъ какъ рѣшаться выносить солдата изъ трашеи -- значило рисковать новыми жертвами. Но охотники упросили дозволить имъ спасти раненаго товарища, убѣдивъ меня, что онъ лежитъ недалеко отъ стѣны. Совершили они этотъ подвигъ слѣдующимъ образомъ: 6 человѣкъ, вооружившись толстыми досками, замѣнявшими имъ щиты, геройски пошли въ траншею и, будучи обсыпаны градомъ пуль, достигли-таки до того мѣста, гдѣ лежалъ ихъ раненый товарищъ. Схватить его и притащить въ цитадель было дѣломъ нѣсколькихъ минутъ; импровизированные щиты буквально были изрѣшетены, а трое изъ солдатъ были задѣты пулями въ плечи и руки. Радость послѣ такого подвига была безпредѣльная; она сопровождалась остротами и прибаутками; но эта радость вскорѣ замѣнилась горемъ: вынесеный изъ траншеи солдатъ оказался трупомъ; онъ давно окоченѣлъ....

Вторая партія, направившаяся въ разоренный городъ, потерпѣла полную неудачу. Предприниматели сколько ни шныряли по разрушеннымъ домамъ, сколько ни старались отыскать чего нибудь съѣстнаго,-- кромѣ нѣсколькихъ горстей пшеницы, перемѣшанной съ землею, ничего не нашли".

III.

"Насколько голодъ въ осажденной цитадели напоминалъ намъ о себѣ, насколько всѣ мы были истощены имъ и насколько онъ заглушаетъ иногда другія чувства въ человѣкѣ, разскажу замѣчательный случай съ однимъ изъ медиковъ гарнизона, поведшій къ печальной развязкѣ виновника эгоистическаго стремленія, оговариваясь при этомъ, что я отнюдь не желаю разсказомъ своимъ набросить какую-либо тѣнь на медика, а напротивъ, отдавая полную справедливость неутомимымъ трудамъ и неусыпной дѣятельности всѣмъ 3-мъ докторамъ гарнизона, включая сюда и героя моего разсказа, хочу только сказать, что животный инстинктъ вовремя голода, дѣлается преобладающимъ чувствомъ и руководится иногда только указаніемъ и требованіемъ природы.

Одна изъ стѣнъ отведеннаго мною подъ часовню зданія выходила на наружную сторону цитадели и имѣла вмѣсто оконъ, два отверстія въ видѣ бойницъ. Часовня сама по себѣ представляла высокую и обширную въ 135 квад. аршинъ комнату, посреди которой расположенъ былъ люкъ безъ дверей, ведущій въ подвалъ въ 3 сажени глубины; подвалъ, по заключенію моему, служилъ туркамъ карцеромъ или арестантской, онъ не имѣлъ лѣстницы, она была разрушена; въ немъ мы хоронили умершихъ отъ ранъ и болѣзней чиновъ гарнизона и дѣлали это такимъ образомъ: умершаго офицера или солдата мы вначалѣ клали въ часовнѣ, а затѣмъ опускали его на веревкахъ въ подвалъ въ заготовленную могилу.

Незадолго передъ освобожденіемъ баязетской цитадели генераломъ Тергукасовымъ, голодъ сталъ истощать наши силы до крайности; въ числѣ страдальцевъ былъ и одинъ изъ 3-хъ медиковъ гарнизона; онъ, какъ мы узнали послѣ, не ѣлъ ничего въ теченіе 3-хъ дней, а между тѣмъ хотѣлъ казаться бодрымъ, веселымъ и намекомъ даже не напоминая, что голодъ довелъ его до послѣдней степени человѣческаго терпѣнія. На поиски въ разоренный городъ медикъ идти не могъ, въ виду громаднаго труда по уходу за ранеными и больными, но изыскалъ другое средство для утоленія голода; замѣтя, что въ часовню въ одну изъ бойницъ, влетаетъ пара дикихъ голубей, онъ, сохраняя подъ строжайшимъ секретомъ усмотрѣнную имъ добычу, вознамѣрился ночью войти въ часовню и такъ, или иначе, поймать или убить голубей. Желаніе это до того увлекло его, что онъ, несчастный, забылъ о существованіи среди часовни люка, а опасеніе, чтобы не быть ни кѣмъ замѣченнымъ, заставило его не зажигать свѣчи при входѣ въ часовню; зажечь огонь онъ хотѣлъ въ то время, когда изберетъ выгодную позицію для изловленія или избіенія голубей. Къ несчастію доктора, надобно было подвернуться такому случаю: въ тотъ именно день мертвыхъ были довольно много и для 4-хъ человѣкъ не успѣли заготовить могилу, вырыли ее только до половины, а мертвыхъ, опустивъ въ подвалъ, положили по окраинамъ ямы. Увлекшійся охотою за голубями медикъ, провалился въ люкъ и пролетѣвъ трехъ-саженую высоту подвала, очутился между мертвыми; тамъ онъ пролежалъ въ ужаснѣйшихъ мученіяхъ отъ полученныхь ушибовъ и переломовъ, всю ночь. Утромъ его вытащили едва дышащаго, онъ остался въ живыхъ, но калѣкою навсегда.

Бывшій сослуживецъ Маіора Штоквича