-- Как? -- вскричал Сысоевский, -- по-твоему я не могу горячиться! что же, ты прикажешь мне рассуждать с негодяями спокойно, даже, пожалуй, с уважением? а? Разве ты не знаешь, что они нам наделали? они нас обзывают стрр... гм, именем, которого я и повторять не хочу, а ты мне рекомендуешь уважение к ним?
-- Вовсе не уважение, -- сказал Тряпица, -- но все же зачем...
-- Уважение к моим врагам, злодеям!.. ни за что в свете!.. Уважение к негодяям, которые меня лишили всего, всего, которые меня ограбили, да, ограбили в нашем нематериальном смысле. Помнишь ли ты, как мы с нашей пустотой в голове задумали издавать журнал, помнишь ли, сколько мы бились, придумывая для него направление, и, никак не могши придумать, уже предались было отчаянию, и вдруг, помнишь, как мы с тобой эврика почву? О, что это было за время, я вспомнить не могу равнодушно! "Почва" была для нас философским камнем, журнальным элексиром, золотым неистощимым дном, дойною коровою, словом, всем. Нужно, бывало, кому-нибудь показать свое направление, мы суем ему под нос почву; нужно писать объявление о подписке, опять прибегаем к спасительной почве; нужна критическая статья, и тут, бывало, вывозит дорогая почва. Сядешь, бывало, и растягиваешь почву и растягиваешь ее, на сколько угодно печатных листов, а все думают, что проповедуешь новую идею.
-- Все это я очень помню и знаю, -- перебил Тряпица, -- но все же это не оправд...
-- Замолчи же ты наконец; хоть ты-то не мучь меня, дай мне отдохнуть в сладких воспоминаниях, забыться в прошедшем и забыть это гадкое настоящее, этих извергов... Да, нужна, бывало, критическая статья листа в полтора, сядешь себе преспокойно и без всяких этих ломаний головы и придумываний просто проводишь почву по всем падежам, и -- статья готова. В таком роде: именительный -- почва нам неизвестна, сфинкс, загадка, terra incognita и т. д., -- итого две страницы; родительный -- почвы мы не знаем, не понимаем, не любим, оторвались от почвы и т. д., -- итого три страницы; дательный -- почве мы обязаны всем, бытием, духом, жизнию, а потому нужны симпатия, сочувствие, пристрастие к почве и т. д., -- итого четыре страницы; винительный -- почву мы должны не удобрять и переделывать, а сами удобряться возвращением в почву, проникновением в нее и т. д., -- итого пять страниц; звательный -- о почва, кто тебя проникнет и разгадает? -- только Пушкин, да мы, но никто из тех теоретиков, которые и т. д., -- итого шесть страниц; творительный -- почвою никогда не должно пренебрегать, хотя бы на ней и ничего не росло, кроме дурману и белены и т. д., -- итого четыре страницы; предложный -- о почве можно писать без конца, потому оставляем продолжение до следующей книги. Итого всего двадцать четыре страницы, как раз полтора листа, и все это без малейшего труда; ну, каково это?!
"Ужас как тянет, -- подумал Тряпица, -- удивительная способность размазывать, да пережёвывать; остановить бы, да ведь вон он как дрожит, как бы чего не случилось, а то опять без гофманских не обойдешься". Бельведерский сделал отрыжку и плюновение, описанные выше.
-- Каково это! владеть таким талисманом, -- продолжал Сысоевский, -- ничего не нужно знать, даже книжек читать никаких не нужно; все вздор, все трын-трава; зачем читать книжки и утруждать себя, -- одна почва с вариациями везде вывезет! Поедешь, бывало, за границу, в эту проклятую Европу, которая скорее изобретет perpetuum mobile, чем поймет нас, которую и я, скорее умру, чем пойму, поедешь за тем, чтобы запастись европейскими сюжетами, которых требуют от нас неотвязчивые читатели, не убеждаясь нашими доказательствами, что мы уже выжили всю европейскую цивилизацию, что она для нас выжатый лимон, что поэтому лучше мирно толковать о почве, чем об Европе; другие знают об Европе и европейской цивилизации из книжек, я же книжек не читаю, больно они головоломны и не скоро их поймешь, проклятых, и потому я все сочиняю из собственного чрева -- и желал бы я знать, вычитал ли кто-либо и когда-либо из книжек такую хлебную мысль о почве, какую я изобрел собственным умом? -- Об Европе же я ничего не мог выдумать, и потому отправился в нее за европейскими сюжетами для журнала, изъездил ее всю и ничего не увидел, хотя она меня самого всего оглядела, даже заметила шрам на моем лице. Приезжаешь, бывало, назад, принимаешься за описание своего путешествия, начинаешь острить, пишешь летом зимние заметки о весенних впечатлениях, и ничего не вытанцовывается, -- хоть убей, но как только среди описания Европы наткнешься нечаянно на почву, так и пойдет все, как по маслу. И так почва вывозила меня даже при описании путешествий, и с почвой я бы, кажется, мог написать путешествие в Китай и центральную Африку, словом, все почва и везде почва. Ну, не драгоценное ли это сокровище, спрашиваю я вас! И вдруг эти изверги лишают меня этого сокровища, эти разбойники вырывают у меня почву, а вместе с нею мой ум и мое сердце; они осмеяли почву, опозорили ее, так что мне самому она кажется противной. Можно ли это перенести спокойно, можно ли не разгорячиться? С чем же я останусь, что и как буду писать? я опять чувствую в себе прежнюю пустоту! И ты советуешь мне уважение к этим разбойникам!.. Нет... для них еще мало тех громов, какие я сочинил... растерзать бы их... Ты бы от себя еще должен был напустить соли в мою жёлчь, прибавить в нее злости; а он укоряет меня в горячности! Возврати мне почву, тогда я буду спокоен.
-- Да нужно правду сказать, -- ответил Тряпица, -- ведь ты же сам и виноват, что потерял ее; ты же сам и опозорил почву, потому что употреблял ее уж слишком часто...
-- О неблагодарный, -- закричал Сысоевский, -- слишком часто! А ты-то сам разве меньше моего ездил на почве, разве не так же часто, как и я, пережевывал ее? И разве ты не знаешь, что в настоящее время я уж стал очень умерен в употреблении почвы, прибегаю к ней только в крайних случаях и то для виду; я бы ее и совсем бросил, но нельзя, они будут смеяться, скажут: бросил по нашему принуждению!
-- Ну, я соглашаюсь с тобой, но только согласись и ты, что в твоей полемической статье ты уж слишком погорячился...