Среди них особенно выделялся обширностью и богатством дом, принадлежавший богатейшему купцу-суконнику Охромееву. Это было целое поместье, где все говорило о могуществе заколдованной золотой кубышки.
Сам он был далеко уже не молод, ему шел шестой десяток. Крутой "ндравом" до лютого самодурства, то скупой до гаргантюанства, то показно-щедрый, как Крез, он был несчастлив в семейной жизни. Первая жена умерла, а о красоте ее вся Москва говорила; вторая жена попалась хилая, болезненная, рано состарилась и ударилась в ханжество; дочь единственная -- неудачно была выдана замуж; один сын -- спился, другой -- плохо привыкал к их старинному делу -- торговле.
И только "сам" не сдавался, безумно любя это дело, топя, порой, тоску, злобу, недовольство в целых потоках зелена-вина в заведениях, где машина так чудесно играет, хватая за сердце, "Лучину-лучинушку" и "Не белы снега".
Как и всегда, Охромеев в семь часов утра был уже на выезде из дома.
Сегодня он был особенно понур, угрюм, зол; вчера его "прорвало". Он рвал и метал, наводя ужас и трепет на молодцов и на всю дворню и только что собирался выехать, как увидел направляющуюся к нему фигуру седого человека, степенно благообразного, одетого солидно-скромно.
-- Имею честь говорить с господин Охромеевым?
-- Я-с самый. Что угодно? -- далеко не приветливо рявкнул он.
-- Мне необходимо переговорить с вами по важному делу.
-- По какому такому делу? Некогда-с мне. Коли что надо -- прошу в склад ко мне пожаловать... Да вы кто будете?
-- Я вас попрошу немедленно уделить мне беседу, -- властно проговорил прибывший. -- Я не привык говорить о делах на дворе.