Трясет это его всего, аж жалостно глядеть.
-- Встаньте, -- говорю, -- ваше благородие, не тревожьте себя: не пойду я на такое дело.
Вскочил это он. Лицо -- темное, глаза сверкают.
-- Убийца ты, вот кто! - закричал он и вдруг заприметил лопату.
Схватил это он ее и выскочил из сторожки моей. Я -- за ним. Что ж бы вы думали? Только что выскочили мы из сторожки, как на могильщика Кузьму наскочили. Он это ко мне шел опохмелиться. Офицер мой к нему. Быстро-быстро стал ему растолковывать, одной рукой лопату в руки сует, другой -- сотенные билеты. Смотрю: Кузьма соглашается!
-- Кузьма, в уме ли ты своем? -- крикнул я ему.
-- Ничего, -- говорит, -- Евсеич! Могилку живо откопаю да так же быстро и закопаю. До утра далече. Никто, окромя тебя, и знать про то не будет. А коли что случится -- ты в стороне. Бог ее знает: может, его благородие и правду говорит. Неужто христианской душе погибать?
И принялись это они за свою страшную работу. А у меня вот, поверите ли, зубы со страха щелкают.
Чем, думаю, дело это страшное кончится? Могилка-то барышни неподалеку от сторожки моей находилась. Хоть не видно мне было, а слышно очень хорошо. Сколько уж времени прошло, не помню теперь. Вдруг это как закричит кто-то таково страшным голосом! Ноги подкосились у меня! Побежал я, спотыкаясь, на крик и вот теперь, поверите ли, не могу вспомнить спокойно, что увидел я.
-- Что же вы увидели, старина? -- спросил я, сильно заинтересованный рассказом кладбищенского сторожа.