-- Петр Оковчук.
-- Так вот, Оковчук, что такое стряслось у тебя на кладбище?
-- Примерно сказать, и сам понять не могу, а только -- большие страсти...
-- Ого! Даже "большие страсти"? Расскажи, что это за страсти. Впрочем, скажи сначала, тебя послал кто-нибудь к нам, в сыскное, или ты сам удумал?
-- Я сначала докладывал кладбищенскому духовенству, что так и так, дескать, не все у нас благополучно на кладбище, а отец протоиерей и дьякон на меня напустились. "Ты, -- говорят они, -- верно, до того залил глаза винищем, что тебе всякая нечисть стала чудиться". Я оробел, а опосля рассказал обо всем приятелю моему, мастеру-монументщику. Тот мне и сказал: обратись, говорит, в сыскную полицию, они разберут все, мало ли что быть тут может. Ты -- сторож, ты -- отвечать будешь...
-- Отлично. Ну, а теперь рассказывай о твоих страстях и чудесах, -- улыбнулся Путилин.
Старик сторож откашлялся в руку и начал:
-- Примерно дней десять тому назад вышел я поздней ночьюиз своей сторожки, чтоб посмотреть, все ли спокойно на кладбище. Обогнув церковь и идя мимо крестов и памятников, вдруг увидел я красный, огненный свет, как бы от фонаря. Он был далеко от меня и словно передвигался с места на место. Оторопь меня взяла. Кто, думаю, в такую глубокую ночь с фонарем на кладбище путается? Однако, осмелев, я пошел на диковинный свет, тихо стуча в деревянную колотушку. Вдруг только что, значит, сделал я несколько шагов, как закричит кто-то, как захохочет жалобно таково: "Oxo-xo-xo! А-ха-ха-ха!"
Волосы заходили под картузом у меня. Творя молитву, бросился я к сторожке моей и всю ночь, вплоть до утра, стучал зубами со страху.
-- А утром не обходил кладбище?