28. Гай намеревался выполнить этот приказ. Но в это время должны были происходить зрелища, которые собирался организовать эдил[317] Критоний. Цезарь готовил для этих зрелищ золотой трон и венок своему отцу в силу состоявшегося постановления, на основании которого во время всех зрелищ полагалось выставлять в его честь эти предметы. Критоний, протестуя, заявил, что он не допустит этих почестей для Цезаря, коль скоро он сам несет расходы по устройству зрелищ. Цезарь пожаловался на него Антонию как консулу. Антоний сказал, что следует это дело внести в сенат. Тогда Цезарь в гневе сказал: «Внеси, а я поставлю трон, пока состоявшееся постановление еще остается в силе». Антоний рассердился и не допустил этого. Он не допустил этих почестей и во время следующих зрелищ, что было еще более странно, так как сам Цезарь их устраивал и так как они были посвящены Венере Родительнице[318] Цезарем-отцом, когда он посвятил ей находившийся на форуме храм и самый форум. Этим Антоний навлек на себя открытую ненависть всех, так как он не столько ссорился с Цезарем младшим, сколько неблагодарно издевался над Цезарем старшим. Цезарь-сын обхаживал народ, всех, кто был облагодетельствован его отцом, и бывших его солдат; будучи окружен толпой, как бы личной охраной, исполненный ненависти, он просил всех, чтобы они, не обращая внимания на то, что он по своей доброй воле терпит так много тяжких обид, выступили в защиту Цезаря, своего императора[319] и благодетеля, подвергающегося теперь издевательствам со стороны Антония; этим они вместе с тем выступят и на собственную свою защиту, так как не будет прочным их достоянием то, что они получили от Цезаря, если то, что было постановлено для самого Цезаря, окажется непрочным. Взбираясь всюду на возвышенные места города, он выкрикивал против Антония: «Не гневайся из-за меня, Антоний, на Цезаря, не кощунствуй против него. Ведь он был больше всего твоим благодетелем, да притом в самой широкой мере. Меня ты можешь оскорблять как тебе угодно. С разграблением моего имущества повремени, пока граждане не получат причитающейся им раздачи. Все остальное можешь ты получить. Ведь мне будет достаточно, даже и в бедности, славы моего отца, если она останется непоколебленной, и производимой мною раздачи гражданам, если только ты не помешаешь ее выполнить».

29. После этого непрестанно и открыто поднимался всеобщий голос против Антония. А когда он высказал горькую угрозу против Цезаря и она стала широко известна, еще больше выросло возбуждение против Антония. Центурионы, состоявшие в личной охране Антония, ветераны старшего Цезаря, пользовавшиеся наибольшим почетом у Антония, просили его прекратить свои издевательства и ради них и ради самого себя, так как он служил в войсках под начальством Цезаря, и все блага, которые имел, получил от него. Антоний уступил этим требованиям, так как они были справедливы, и из уважения к тем, кто их предъявлял. К тому же Антоний нуждался в Цезаре, чтобы добиться обмена провинциями. Антоний согласился на предъявленные к нему требования, дал клятву, заявляя, что всего этого он не хотел, изменил же свое решение из-за этого юноши, который, несмотря на свой ранний возраст, так невыносимо возгордился, не признавая ни уважения, ни скромности по отношению к старшим должностным лицам. Этому юноше необходимы воспитательные меры; но ради их просьб он готов побороть свой гнев и вернуться к прежним своим намерениям, если и Цезарь со своей стороны воздержится от неумеренных действий.

30. Центурионы были рады этому. Они свели обоих; Цезарь и Антоний, обменявшись упреками, заключили дружбу. О законопроекте по поводу Галлии немедленно было объявлено. Сенат был этим крайне встревожен и предполагал, в случае если Антоний внесет законопроект для предварительного обсуждения в сенат, не допускать обсуждения, если же он внесет его без предварительного обсуждения в народное собрание, подослать трибунов для того, чтобы задержать законопроект. Были и такие, которые предпочитали освободить всю Галлию от римского управления: до того они боялись находившейся поблизости Галлии. Антоний, со своей стороны, бросил им упрек, сказав: «Не поручают ли они Дециму эту провинцию, потому что он убил Цезаря, ему же не доверяют, потому что он Цезаря, покорившего эту провинцию и поставившего ее на колени,[320] не убивал?» Все это Антоний открыто бросал в лицо всем, видя их большую радость по поводу всего случившегося. Когда настал назначенный день, сенат считал нужным созвать центуриатские комиции; его противники же, еще ночью оцепив форум, созвали трибутские комиции, собравшиеся по договоренности.[321] Народная толпа, недовольная Антонием, все же поддерживала его ради Цезаря, стоявшего за оцеплением и упрашивавшего народ. Главным образом Цезарь просил о том, чтобы не Децим, убийца его отца, управлял опасной для Рима страной и возглавлял там войско, а кроме того, за Антония, с которым он помирился. К тому же Цезарь надеялся кое-что получить за это и от Антония. Трибуны были подкуплены Антонием, и так как они безмолвствовали, то закон был проведен, войско же уже прибывало к Антонию под благовидным предлогом через Ионийское море.

31. Когда умер один из трибунов, Цезарь стал поддерживать кандидатуру Фламиния на новых выборах. Народ, полагая, что Цезарь сам стремится к этой должности, но не выставляет своей кандидатуры из-за своей молодости, решил во время выборов объявить трибуном Цезаря. Сенат, не сочувствуя такому усилению Цезаря, боялся, что Цезарь, в качестве трибуна, привлечет к народному суду убийц старшего Цезаря. Антоний, не считаясь с недавно заключенной с Цезарем дружбой, объявил в качестве консула, — в угоду ли сенату, или для его успокоения по поводу закона о Галлии, или по личным соображениям, — что Цезарь не имеет права нарушать закон и применять насилие по отношению к кому-либо. В противном случае Антоний воспользуется против него всеми мерами данной ему власти. Это предостережение было неблагодарной выходкой Антония по отношению к Цезарю и издевательством по отношению к нему же и одновременно к народу. Народ решил поднять ссору во время выборов, Антоний испугался и отменил выборы, удовлетворяясь наличным составом трибунов. Цезарь же чувствовал себя явной мишенью для злоумышлении Антония и стал рассылать своих людей по колониям, устроенным его отцом, чтобы они сообщали о том, как с ним поступают, и чтобы узнать мнение отдельных поселенцев. Он посылал своих людей в лагеря Антония, кое-кого с провиантом, чтобы они, встречаясь с наиболее смелыми солдатами, подбрасывали незаметно прокламации в толпу.

32. Вот что делал Цезарь. Центурионы же выпросили у Антония уделить им время и сказали следующее: «Мы и все другие, кто вместе с тобой, Антоний, находились в войсках Цезаря, помогли ему установить свою верховную власть и продолжали в повседневной работе служить ей, знаем, что убийцы Цезаря ту же вражду и те же козни, что и против Цезаря, обратили против нас. Сенат склоняется в их сторону. Когда народ изгнал убийц, мы воспрянули духом, убедившись, что не все связанное с Цезарем впало в немилость и неблагодарно предано забвению. Гарантию для будущего мы видели в тебе, так как ты являешься другом Цезаря, после него обладаешь наилучшими качествами полководца, теперь управляешь нами и наиболее подходящий нам человек. Теперь, когда поднимаются враги, дерзко врываются в Сирию и Македонию, собирают против нас деньги и войска, сенат на тебя натравливает Децима, ты же все свои заботы тратишь на ссору с Цезарем; мы справедливо опасаемся, как бы к предстоящей, пока еще не разгоревшейся войне не прибавились еще раздоры между вами и как бы враги не добились того, чего они желают. Мы просим тебя все это взвесить и ради святой памяти Цезаря и бережного отношения к нам, ни в чем не провинившимся перед тобой, прежде всего ради твоей собственной выгоды, поскольку это еще возможно, помочь Цезарю — и этого одного уже достаточно — наказать убийц. Тогда ты сразу опять можешь беззаботно властвовать, а мы с твоей помощью окажемся в безопасности, мы, опасавшиеся как за себя самих, так и за тебя».

33. На эти слова центурионов Антоний ответил следующее: «С какой любовью и с каким вниманием я относился к Цезарю, когда он еще был жив, как я скорее всякого другого решался идти на любую опасность ради его интересов, все это вы хорошо знаете, так как вместе со мной служили в его войсках и были свидетелями всех событий. С какой милостью и с каким вниманием он постоянно относился ко мне, об этом говоритъ мне не подобает. О том и о другом знали убийцы и поэтому решили и меня убить вместе с Цезарем, так как если я останусь в живых, они не достигнут того, что они замышляют. И тот, кто побудил их изменить свое намерение, сделал это не ради моего благополучия, но ради того, чтобы предать тираноубийству более благопристойный вид, т. е. чтобы не казалось, что они многих убивают, которых считают личными врагами, а убили одного как тирана. Кто мог бы поверить, что я забываю Цезаря, моего бывшего благодетеля, и выше ставлю его врагов, что я охотно прощаю убийство тем, кто против меня злоумышляет, как полагает молодой Цезарь? Кто предоставил им амнистию и провинции? В этом он хочет обвинить меня вместо сената.

34. Так слушайте же, как все это случилось. Когда Цезарь внезапно был убит в сенате, больше всех меня объял страх и в силу моей дружбы с Цезарем и в силу того, что я не знал точных обстоятельств, ибо я еще не видал договора между убийцами и не знал его условий. Народ бушевал, а убийцы с гладиаторами заняли Капитолий и укрылись на нем. Сенат был с ними заодно, что теперь стало еще более ясным, и постановил выдать убийцам награды за убийство тирана. Если бы Цезарь действительно был признан тираном, тогда нам всем предстояла гибель как друзьям тирана. И вот, находясь в таком состоянии, полный волнений, забот и страхов, когда нельзя было принять необдуманное решение или колебаться, я, как вы убедитесь, если внимательно всмотритесь, был смел, где требовалась отвага, хитер, где требовалось притворство. Первая моя забота, включившая в себя все остальное, состояла в том, чтобы отнять у этих людей присужденные им награды. Решительно выступая против сената и убийц, я действовал с отчаянной смелостью, полагая, что мы, друзья Цезаря, лишь тогда будем в полной безопасности, когда Цезарь не будет больше считаться тираном. Тот же страх охватил и врагов моих и сенат, знавших, что если Цезарь не окажется тираном, им придется отвечать за убийство. Когда они из-за этого стали вести борьбу, я уступил после того, как почетные дары были заменены амнистией, чтобы за эту уступку получить все то, что мне было нужно. И что это значит и многого ли я добивался? Чтобы не вычеркивалось имя Цезаря, которое я больше всего люблю, чтобы его состояние не было конфисковано, чтобы усыновление, которым теперь молодой Цезарь так хвастает, не было аннулировано, чтобы завещание сохранило свою силу, чтобы тело Цезаря было погребено с царскими почестями, чтобы присужденные ему когда-либо почести остались на вечные времена, чтобы все содеянное им сохранило силу и чтобы его сын и мы, его друзья, как полководцы, так и солдаты, находились в безопасности и вели славную жизнь вместо бесславной.

35. Как вам кажется, я потребовал от сената малые и незначительные уступки за амнистию? Или вы думаете, сенат дал бы это без амнистии? Было бы вполне достойно просто заплатить амнистией за перечисленные уступки и пощадить в прямом смысле этого слова убийц, если бы можно было приобрести вечную славу Цезарю и наше спасение. Но я сделал это не с таким намерением; я лишь отсрочил суд над убийцами. Когда я таким образом заставил сенат сделать то, что мне нужно было в первую очередь, а убийцы пребывали в беспечности, я вздохнул и отменил амнистию не решениями или постановлениями — это было невозможно, — а незаметно добиваясь благосклонности народа. Я вынес тело Цезаря под предлогом погребения на форум, обнажил его раны, показал их количество, окровавленную и разодранную одежду. Я многократно пред всеми с чувством восхвалял его доблести и любовь к народу. Я оплакивал его как убитого и одновременно призывал его как бога. Эти мои поступки и слова возбудили народ, они воспламенили огонь, несмотря на амнистию, и направили его на дома врагов, а людей изгнали из города. Вскоре обнаружилось, что все это делалось при противодействии сената и в огорчение ему; меня обвинили в заискивании перед народом, а убийц послали в провинции в качестве их правителей: Брута и Кассия в Сирию и Македонию с многочисленными войсками; им дан был совет спешить туда до наступления назначенного срока под предлогом заботы о продовольствии. Тогда меня объял еще больший страх, так как я не имел еще никакого войска. Я боялся, что придется выступить нам безоружными против такого количества вооруженных. К тому же еще мой товарищ по консульству внушал подозрение: он всегда был против меня, прикидывался соучастником злоумышления против Цезаря и назначил день убийства днем рождения города.

36. В таком затруднительном положении я стремился обезоружить врагов, а их оружие отобрать для нас. И я убил Амация и вызвал Помпея, чтобы сенат, подкупленный этим, встал на мою сторону. Но я и теперь не доверял сенату и убедил Долабеллу, чтобы он Сирию требовал не у сената, а законодательным путем у народа. И я помогал при этом Долабелле, чтобы он из друга превратился во врага убийц и чтобы сенаторам неудобно было после Долабеллы отказать мне в Македонии. Но они мне и так не дали бы Македонии, даже после Долабеллы, из-за находившегося в Македонии войска, если бы я предварительно не уступил войско Долабелле, так как ему досталась Сирия и война против парфян. У Кассия и его сторонников они не отняли бы ни Македонии, ни Сирии, если бы их не обеспечили другими провинциями. Дать им что-нибудь взамен было необходимо, а посмотрите, что они получили за то, что они отдали: лишенные всякой вооруженной силы Кирену и Крит. Этими странами пренебрегают даже наши враги как недостаточно надежными, а теперь они врываются силой в те провинции, которые у них отняты. Таким образом, и войско было передано Долабелле от врагов при помощи всяких хитростей, уловок и компенсаций. Так как оружие еще не было пущено в ход, приходилось действовать в согласии с законами.

37. При таком затруднительном положении, когда враги собрали войско, мне понадобилось войско из Македонии, но у меня не было достаточно повода вызвать его. Тогда был пущен слух, что геты разоряют Македонию. Но и этому не поверили, и были отправлены люди для проверки слухов. И вот я внес законопроект, запрещающий говорить о диктаторской власти, выносить решения или принимать эту власть, если она кому-либо будет присуждена. Только таким образом я сумел их обойти, и тогда они дали мне войско. Лишь теперь впервые я почувствовал себя равносильным противником своих врагов, не тех открытых врагов, о которых думает Цезарь, но тех врагов, которых больше, у которых большие силы и которые пока еще предпочитают оставаться неизвестными. Когда я этого добился, у меня остался другой убийца под боком, Децим Брут, и тот был управителем опасной провинции и обладал большим войском. Зная его большую смелость, я все же отнял у него Галлию, но обещал ему — чтобы придать облик своему поступку — в обмен Македонию, совершенно оголенную от войска. Сенат возмущался и понял ловушку. И вы знаете, что многие тогда переписывались с Децимом, знаете, что и сколько писалось. На меня натравливали уже моих преемников по консульству. Тогда я еще смелее решил взять провинцию не из рук сената, а от народа, путем законодательства. Войска я перебросил из Македонии в Брундизий с тем, чтобы ими воспользоваться в случае необходимости. И если богам угодно будет, мы ими воспользуемся, когда нас заставит нужда.