Когда въ домѣ все стихло, Лёвка вышелъ Изъ дому и направился въ пригорку. Васюта уже ждала его. Она сидѣла на плиткѣ Бобиной могилки и молча подвинулась, чтобы дать ему мѣсто около себя. Ночь была теплая, свѣтлая; мѣсяцъ высоко стоялъ на чистомъ, ясномъ небѣ. Синевато-бѣлая степь лежала передъ ними величавая, спокойная. Вдали, въ лощинкѣ, виднѣлись, затѣненныя деревьями, неясныя очертанія татарскихъ хатокъ. Лунные лучи, скользя по нимъ, захватывали то край черепичной крыши, то загорались лазоревымъ свѣтомъ въ темныхъ маленькихъ оконцахъ, то играли на полумѣсяцѣ минарета. Деревня спала; однѣ собаки бодрствовали, но и тѣ по временамъ умолкали, и тогда одно стрекотанье кузнечика наполняло ночной, увлаженный свѣжими степными испареніями воздухъ.
-- Я ѣду завтра, промолвилъ Лёвка.
-- Куда?.. Зачѣмъ? вскрикнула Ваеюта, озадаченная такимъ вступленіемъ.
-- Въ Москву.
Ваеюта съ испуганнымъ недоумѣніемъ глядѣла на него.
-- Я виноватъ передъ тобой, заговорилъ онъ, избѣгая смотрѣть на нее.-- На дняхъ въ саду я поступилъ какъ пошлякъ, да... какъ пошлякъ! подтвердилъ онъ, не безъ удовольствія казня себя.-- Тутъ воздухъ какой-то растлѣвающій. Волей-неволей втягиваешься.
Васюта отодвинулась отъ него.
-- Чего добраго, пожалуй, превратишься въ такой-же паточный леденецъ, какъ... какъ...
Онъ хотѣлъ сказать "какъ Булатовъ", но воспоминаніе о занятыхъ деньгахъ заставило его проглотить имя, вертѣвшееся у него на языкѣ. Васюта ничего не понимала. Она чувствовала только, что онъ злится, какъ она выражалась, и въ ея сердцѣ, настроенномъ за минуту передъ тѣмъ такъ мягко и дружелюбно, шевельнулась досада. Лёвка дѣйствительно злился, но только на себя. Онъ совсѣмъ не такъ продолжалъ задуманный разговоръ, какъ предполагалъ, перешелъ на личность, и вышло совсѣмъ не то, что надо.
-- Вотъ тоже... что я сказалъ о женихахъ, это тоже... тоже чепуха! произнесъ онъ.-- Ты не сердись.