-- Покорнѣйше благодаримъ, ваше пр--ство.
И все еще мнутся, не идутъ.
-- Ну, чего-жъ вы?
-- Такъ что мы не одни, ваше пр--ство.
-- Сколько же васъ?-- удивленно спросилъ генералъ
-- Семеро, ваше пр--ство.
-- Ахъ, канальи!-- и, подумавъ, прибавилъ -- ну ступайте ужъ всѣ семеро.
Теперь такихъ "бѣглыхъ" уже не было больше. Выли другіе. Бездѣйствіе подтачивало силы всѣхъ. Развилась карточная игра. Участились случаи растратъ казенныхъ денегъ. "Дружескія бесѣды" за стаканомъ вина все чаще стали кончаться ссорами. Въ Мукденѣ, въ грязномъ вокзалѣ, напоминавшемъ скверный провинціальный трактиръ, всегда, однако, биткомъ набитый народомъ, застрѣлился какой то молодой саперный поручикъ, только что прибывшій съ командой изъ Россіи. Книгъ не было. Газеты приносили запоздалыя на мѣсяцъ, полтора, новости -- и новости не веселыя... Письма, единственная наша связь съ далекой родиной и близкими людьми, терялись и засылались Богъ вѣсть куда... Телеграфъ былъ заваленъ работой и отвѣта на свои телеграммы мы ждали недѣлями. Только отъ Омска дѣйствовало еще телеграфное сообщеніе, отъ Манчжуріи же до Омска телеграммы везлись почтой... Жизнь слагалась въ какой то сплошной сѣрый тяжелый кошмаръ.
Чтобы отдохнуть отъ него, я уѣхалъ въ Харбинъ и здѣсь 22-го декабря узналъ о сдачѣ Портъ-Артура.
Потомъ въ главной квартирѣ мнѣ передавали, что когда это извѣстіе было получено Куропаткинымъ, онъ стукнулъ съ досадой кулакомъ по столу и сказалъ: "я такъ и зналъ, что этотъ сдастъ крѣпость".