Баталіоны подходятъ. Вотъ одинъ изъ нихъ остался внизу, въ лощинѣ и усилитъ нашъ резервъ, а другой карабкается уже къ намъ на гору, лѣвѣе батареи. Запыхавшіеся, раскраснѣвшіеся отъ жары и быстраго движенія люди спѣшно, толкая другъ друга, выстраиваютъ фронтъ своихъ ротъ. Они впервые идутъ въ бой и передъ тѣмъ, какъ имъ скомандуютъ "смирно!" и къ нимъ подойдетъ генералъ, они торопятся снять фуражку и перекреститься.
Генералъ идетъ къ баталіону, разспрашивая командира полка, полковника Добротина, о числѣ рядовъ въ ротахъ, о числѣ офицеровъ, кто командуетъ баталіономъ и надежный ли это штабъ-офицеръ.
-- Полкъ молодой,-- говоритъ Добротинъ, пожилой, довольно грузный полковникъ, типичный служака, "пѣхотный офицеръ",-- но я увѣренъ, что всѣ исполнятъ свой долгъ.
Вся послѣдующая служба полка на театрѣ войны доказала, что въ устахъ его командира это было не пустою фразою. Барнаульцы стяжали себѣ въ арміи громадную славу, а своему командиру заслужили георгіевскій крестъ.
По дорогѣ генералъ задерживается, увидавъ молодого пѣхотнаго офицера.
-- Вы ко мнѣ? Откуда? Кто такой?-- бросаетъ онъ ему на ходу.
Тотъ называетъ свой чинъ и фамилію. Это начальникъ военнаго транспорта.
-- Ну, что же, доставили намъ продовольствіе?
-- Не извольте безпокоиться, ваше превосходительство.
-- Это безпокоюсь не я, а солдатскій желудокъ,-- вдругъ сурово обрываетъ его генералъ, недовольный, видимо, дѣйствительно странной формулировкой отвѣта. И прибавляетъ: