Это еще более подняло дух нашей армии, и без того бодрый и героистический.
Сообщая вечером 17 августа штабу соседнего 10 корпуса о результатах боя за день -- о том, что передовая высота, взятая утром японцами, ими очищена, что корпусом отбиты все атаки, -- командир 3 сибирского корпуса генерал-лейтенант Иванов прибавлял: "Потери огромные, но и бодрость духа еще огромна. Все убеждены, что никогда не отступим".
В этом была убеждена вся армия. Известна повышенная нервность раненых. Им кажется, что вместе с ними гибнет все, и по дороге на перевязочный пункт они уверяют всех и каждого, что все офицеры убиты, солдаты "почитай, все пропали", что дела наши плохи, неприятеля "видимо-невидимо" и "против него не устоять". Так было под Вафангоу, Хайченом, потом на Шахе. Под Ляояном -- ничего подобного. Раненые поражали своим спокойствием, своим самоотвержением. С большим одушевлением они рассказывали об обстоятельствах боя, радуясь, что все идет отлично, что мы удержимся, что на этот раз мы погоним японцев.
-- Разве можно отдать Ляоян! -- говорили одни.
-- Это ничего, что меня ранило, -- говорили другие, -- наших еще довольно осталось.
-- Наворотим! Теперь уж наша взяла! -- грозились третьи. [201] Легко раненые не хотели уходить. Другие тащились сами, не позволяли товарищам себя провожать.
Огромные потери, которые мы несли от беспрерывных жестоких атак неприятеля, ливня свинца, чугуна и стали, никого не смущали. Передавали, что когда одну из наиболее потерпевших батарей 1 сибирского корпуса, потерявшую уже более половины орудийной прислуги, хотели заменить другою, уцелевшие воспротивились. "Не надо, мы все умрем!" -- кричали они.
Вообще выдержка, с которой вели себя в этот день наши войска, была изумительная, и атмосфера боевого поля была насыщена не только запахом обильно пролившейся крови, но и ароматом высоких, благородных качеств человеческой души, жертвующей собою "за други своя", -- за Отечество.
Почти одновременно с тем, как на южном и восточном фронтах Ляояна начал затихать жестокий бой, Ойяма двинул через Тайцзыхе, в обход нашего левого фланга армию Куроки. Это был смелый, рискованный, но талантливый ход. "Сходство Тайцзыхе Куроки с Рубиконом Цезаря, -- говорит по поводу этого решения генерал Гамильтон, -- заключалось в том, что ни та, ни другая река не представляли собою препятствия для перехода войск, но раз переход совершен, этим самым их начальники ставили на карту все"{105}.
Первою поздно вечером 17 августа начала переправляться через Тайцзыхе вброд у Лентоувана 12-я японская дивизия, та самая, которая первою переправилась и через Ялу под Тюренченом.