Правительство Толстой отрицаетъ; оно является для него организаціей господства, союзомъ имущихъ для утвержденія своей власти не на основѣ права, а путемъ стройной системы насилія. "Можетъ быть государство когда нибудь и было полезно, но теперь, съ теченіемъ времени, оно стало излишнимъ, вслѣдствіе смягченія нравовъ". Поэтому не желательно никакое правительство, даже конституціонное. Все равно богатые сохраняютъ власть путемъ четырехъ способовъ поддержанія насилія: а) страха, б) подкупа, который распространяется на судей, чиновниковъ и другихъ лицъ, в) гипноза идей, поддерживаемаго школой, церковью, продажной прессой и цензурой и в) арміей. Особенно горячо возстаетъ Толстой противъ всѣхъ формъ религіознаго обмана. Его правдивой душѣ противна всякая эксплуатація религіознаго чувства, въ которомъ вѣдь проявляются высшія потребности нашей души въ правдѣ и добрѣ. Религіозные обманщики и сознательные потемнители велѣній совѣсти вызываютъ глубокое негодованіе Толстого. Физическое насиліе онъ порицаетъ во всѣхъ его проявленіяхъ. Войско, по его мнѣнію, существуетъ только противъ внутреннихъ враговъ. Никакія соображенія патріотическаго характера не кажутся ему искренними и убѣдительными. Самому патріотизму нѣтъ мѣста въ системѣ Толстого. Люди братья. Нѣсть Еллинъ, ни Іудей. Патріотизмъ противенъ закону любви къ ближнимъ и къ врагамъ. Толстому, конечно, не можетъ быть неизвѣстно то обстоятельство, что въ современной жизни народовъ патріотизмъ часто служитъ узкоклассовымъ интересамъ опредѣленной соціальной группы, что тамъ, гдѣ патріотизмъ не выгоденъ богатымъ, они забываютъ о немъ: французская аристократія конца XVIII вѣка призвала во францію иностранныя войска.
По отношенію къ собственности Толстой стоитъ на соціалистической точкѣ зрѣнія, признавая вслѣдъ за Джоржемъ, но съ нѣкоторыми поправками, націонализацію земли, каковая (націонализація) неизбѣжно сближается у него съ муниципализаціей:-- государственную организацію жизни онъ вѣдь отрицаетъ. Но яснаго представленія о будущихъ формахъ производства и хозяйственныхъ отношеній Толстой не имѣетъ. Онъ не признаетъ государственной (коллективной) организаціи труда, не признаетъ и капитализма съ его индивидуальнымъ хозяйствомъ и принципомъ конкуренціи и борьбы. Толстому кажется, что въ будущемъ вся жизнь до чрезвычайности упростится. Люди будутъ вести простую здоровую жизнь, въ основѣ которой будетъ лежать физическій трудъ. Современная роскошь и разныя блага культуры излишни. Къ чему всѣ эти телефоны, телеграфы, электричество, выставки, если 99/100 людей должны отъ нихъ страдать. Возставая противъ излишествъ культуры и роскоши, Толстой высказывается и противъ науки и современнаго искусства. Люди науки кажутся Толстому шарлатанами, и онъ часто насмѣхается надъ ихъ надутой важностью и ученымъ невѣжествомъ: существеннаго-то они не знаютъ -- смысла жизни, а это самое важное, и для познанія смысла жизни не требуется огромной эрудиціи. Истина ясна для каждаго, кто умѣетъ читать евангеліе.
Но отрицая "научную науку" и не признавая въ ней руководительницы жизни, Толстой, тѣмъ не менѣе, не отрицаетъ культуру, по крайней мѣрѣ въ отношеніи къ сельско-хозяйственному быту.
Здѣсь Толстой опять впадаетъ въ противорѣчіе съ самимъ собой: онъ желаетъ, чтобы техника и улучшенные способы веденія хозяйства устранили всякую необходимость эксплуатаціи человѣка и, въ то же время, не замѣчаетъ, что примѣненіе этихъ требованій въ отношеніи къ сельско-хозяйственной культурѣ предполагаетъ широкое и всестороннее развитіе культуры вообще. Вѣдь для того, чтобы сдѣлать одинъ винтъ для хорошей сельско-хозяйственной машины необходимо развитіе желѣзнодѣлательной промышленности, достигнутое общимъ ростомъ культуры и техники за послѣднія двѣсти лѣтъ. Необходимы громадныя фабрики и заводы, техническіе институты, успѣхи физики и химіи, необходимы университеты съ ихъ научными лабораторіями и арміей ученыхъ. Необходимы тѣ же телеграфы, телефоны, желѣзныя дороги -- все то, что содѣйствуетъ живому обмѣну идей, тому кипѣнію работы, которое невозможно безъ широкаго мірового обмѣна идеями, товарами и всѣми продуктами культуры. А если бы отказаться ютъ благъ культуры и всецѣло отдаться натуральному сельскому хозяйству, то на территоріи современной Франціи могло бы прокормиться не болѣе 500.000 человѣкъ, вмѣсто 40.000.000.
Исходя изъ положенія, что человѣческая личность выше всего, выше государства, науки,-- она то "чему не можетъ быть оцѣнки, выше чего ничего нѣтъ",-- Толстой отрицаетъ современную фабричную промышленность, такъ губительно дѣйствующую на здоровье рабочихъ.
По мнѣнію Толстого рабочіе сами виноваты въ своемъ положеніи. Они покинули землю и отдались въ рабство организованному правительствомъ насилію. И напрасно думаютъ они помочь себѣ, вступая на путь классовой и политической борьбы. Освобожденіе рабочихъ зависитъ отъ нихъ самихъ. Нужно уничтожить правительство, отказавшись отъ всякаго ему содѣйствія.
Люди съумѣютъ устроиться безъ всякой власти, создадутъ себѣ полезныя для общежитія учрежденія. Если бы не было земельной собственности, люди не селились бы скученно въ одномъ мѣстѣ, они разселялись бы по всему міру и всѣмъ бы хватило мѣста и земли. Нужно выйти изъ того круга насилія, которымъ охвачены всѣ слои населенія, благодаря правительственной организаціи. Съ большимъ воодушевленіемъ высказывается Толстой противъ всякихъ юридическихъ нормъ и въ особенности противъ суда.
Судъ вызываетъ въ Толстомъ особенно враждебныя чувства! Чиновникъ, да еще судейскій и въ старые годы былъ высоко антипатиченъ феодалу, какъ начало, ограничивающее его независимость. Толстой не чуждъ этихъ сословно-психологическихъ предубѣжденій противъ суда. Бирюковъ разсказываетъ намъ, какъ возмущенъ былъ Толстой, когда не въ мѣру ретивый судебный слѣдователь обязалъ Толстого подпиской о невыѣздѣ по дѣлу о забоданіи крестьянина принадлежащимъ графу быкомъ.
Судебный слѣдователь, конечно, переусердствовалъ, но и возмущеніе графа Л. Н. Толстого не знало границъ: онъ собирался даже переселиться навсегда въ Англію.
Съ особенной суровостью, незнающей жалости, изображаетъ Толстой судейскаго человѣка въ лицѣ Ивана Ильича; полны сарказма сцены суда въ "Воскресеніи", гдѣ не пощаженъ судъ присяжныхъ и изображенъ въ самомъ каррикатурномъ видѣ. Судьи -- чиновники, совершенно равнодушны къ судьбѣ подсудимыхъ; у каждаго изъ нихъ въ головѣ свои мысли и заботы. Присяжные тоже неспособны разобраться въ преступной душѣ, да и какъ имъ разобраться, если среди нихъ именно и сидятъ дѣйствительные виновники преступленій.