Въ сущности о. Василій не переставалъ быть одинокимъ и со своими новыми настроеніями, овладѣвавшими постепенно его душой. На одно мгновеніе это сдѣлалось ясно даже пьяной попадьѣ; она поняла, что онъ одинокъ, не принадлежитъ ей "и никому, и ни она, и никто не можетъ этого измѣнить. " И если бы сошлись добрые и сильные люди со всего міра, обнимали бы его, говорили бы ему слова утѣшенія и ласки,-- онъ остался бы также одинокъ " (курсивъ нашъ).
Между тѣмъ надвигалось что-то огромное и невыразимо ужасное, какъ безпредѣльная пустота и безпредѣльное молчаніе. Дѣло было такъ. О. Василій рѣшилъ бросить духовное званіе и начать новую жизнь. Быстро проходитъ нѣсколько свѣтлыхъ мѣсяцевъ, озаренныхъ свѣтомъ прекрасной и неопредѣленной мечты. Новое ужасное несчастье -- пожаръ и смерть въ пламени рухнувшаго дома пьяной жены и дочери производитъ на о. Василія рѣшающее вліяніе. Онъ остается теперь одинъ одинешенекъ со своимъ идіотомъ-сыномъ. Столько несчастій на одну голову! Это не можетъ быть случайно. Тамъ, гдѣ раньше онъ видѣлъ только хаосъ и злую безсмыслицу, есть очевидно какая-то высшая воля, и ея рукой начертанъ вѣрный и прямой путь. Есть Богъ, и это Онъ обратилъ жизнь о. Василія въ пустыню для того, чтобы онъ оставилъ избитые и кривые пути жизни, по которымъ блуждали люди, и въ свободномъ и безбрежномъ просторѣ ея искалъ новаго и смѣлаго пути. Теперь для него ясно: на невѣдомый подвигъ и невѣдомую жертву избранъ онъ, Василій Ѳивейскій, святотатственно и безумно роптавшій на судьбу. И въ порывѣ восторга и безпредѣльной униженности, изгоняя изъ самой рѣчи слово "Я", онъ говоритъ:
-- Вѣрую!
-- Онъ далъ мнѣ видѣть жизнь и испытать страданіе и остріемъ моего горя проникнуть въ страданіе людей.
Богъ явитъ на немъ свое величіе, какъ нѣкогда явилъ его на многострадальномъ Іовѣ. Это укрѣпленіе въ вѣрѣ, какъ единственной опорѣ среди колеблющихся отъ вихря устоевъ личнаго счастья, изображено въ разсказѣ Андреева очень тонко и психологически весьма правдиво. Едва-ли не самая цѣнная сторона разсказа -- это картина обращенія къ Богу подъ вліяніемъ лавины страданій и несчастій.
И такъ на подвигъ! Но гдѣ же подвигъ? Въ чемъ онъ заключается? Это видно будетъ потомъ. Развѣ думаетъ о пути стрѣла, посланная сильной рукой. Она летитъ и пробиваетъ цѣль, покорная волѣ пославшаго.
И такъ покорность невѣдомой цѣли. Никакихъ планомѣрныхъ дѣйствій, никакихъ перемѣнъ въ жизни. Только еще больше суроваго аскетизма въ отношеніи къ себѣ. О. Василій погружается въ чтеніе священныхъ книгъ, въ этотъ непостижимый міръ, чудесный міръ кроткой жалости и прекрасной жертвы. Истина найдена; тьма исчезла: "Доколѣ Я въ мірѣ -- Я свѣтъ Mipy".
И только еще усерднѣе служитъ о. Василій въ церкви. Теперь уже онъ не довольствуется праздниками. Въ тепло и зимній холодъ, еле согрѣвая окоченѣвшія руки, чтобы держать ими крестъ и чашу, каждый день раннимъ утромъ совершаетъ онъ литургію, и только одинъ псаломщикъ помогаетъ ему въ церковномъ служеніи, потому что даже дьяконъ отказался ходить ежедневно.
И такъ опять одинъ, опять вдали отъ людей и дѣятельной любви, живетъ о. Василій со своими великими и полными гордаго самомнѣнія мечтами, и ждетъ чуда.
Настаетъ, по мнѣнію о. Василія моментъ, когда Богъ долженъ наконецъ явить чудо. Дольше ждать нельзя. Обваломъ убило Мосягина, у котораго осталась жена и четверо дѣтей безъ всякихъ средствъ къ существованію. Это тотъ самый Мосягинъ, котораго о. Василій пристроилъ работникомъ къ церковному старостѣ Ивану Порфирьевичу. И такъ уже люди давно смотрятъ на попа съ сомнѣніемъ: не то святой, не то грѣшникъ. А тутъ еще несчастіе съ Мосягинымъ. Божье неблагословеніе явно падаетъ не только на о. Василія и его семью, но и на всѣхъ тѣхъ, кѣмъ онъ интересуется. Особенно озлобленъ на него Иванъ Порфирьевичъ -- эта прямая противоположность о. Василію. У Ивана Порфирьевича все ясно, все на мѣстѣ, все въ порядкѣ; у него и курица безъ причины подохнуть не смѣетъ: "прикажу въ щи зарѣзать, тогда и околѣетъ". Чудесно обрисованная Андреевымъ фигура -- представителя "порядка", сильнаго, увѣреннаго въ себѣ, спокойнаго хозяина-государственника. Кулакъ и опора установленному порядку. Онъ давно ненавидитъ -- или вѣрнѣе, презираетъ -- о. Василія. Въ его фигурѣ, въ его молчаніи, въ его дѣйствіяхъ для Ивана Норфирьевича что-то неясное, сомнительное. Не то святость, не то неблагонадежность. Или прямо съ ума спятилъ "поганецъ", "своеволецъ" и хочетъ все "по своему гнуть". Иванъ Порфирьевичъ является къ попу и говоритъ ему рѣшительно и опредѣленно: