-- Какъ свѣтло!
-- Какъ роскошно!
Особенно красивъ садъ съ изумрудно-зелеными газонами, подстриженными съ изумительной правильностью. Все подстрижено,-- даже пальмы. Однѣ какъ пирамиды, другія какъ зеленыя колонны. У богатаго человѣка лошади, и даже автомобиль, произведшій на одного изъ гостей "особенно глубокое впечатлѣніе". Предѣлъ благополучія достигнутъ!
И среди восхищенныхъ гостей проходитъ со своей женой сильно постарѣвшій Человѣкъ, смотритъ прямо передъ собой, точно не замѣчая окружающихъ, идетъ одинокій, отчужденный, спокойный въ сознаніи своей силы.
И въ темныхъ углахъ блестяще освѣщенной залы появляется фигура Нѣкоего въ сѣромъ, именуемаго Онъ. Свѣча въ его рукѣ убыла на двѣ трети и горитъ желтымъ свѣтомъ, бросая желтые блики на каменное лицо и подбородокъ Его.
Примитивъ изображенія доведенъ въ этой картинѣ до наивности. Но конечно было бы въ высшей степени несправедливо видѣть во всемъ этомъ "смрадное дыханіе пошлости", какъ выражается,-- не совсѣмъ элегантно, г. Философовъ въ своей критической статьѣ {"Рѣчь", 1908 годъ. Апрѣль.}. Нѣкоторыя сценки при всей своей наивности -- типичны и талантливы. Волненіе гостей, которые опасаются, что ихъ не пригласили на ужинъ, перемѣна въ настроеніи, когда недоразумѣніе выяснилось самымъ благопріятнымъ образомъ, фигуры усердныхъ музыкантовъ, совсѣмъ потерявшихъ свою личность и даже по внѣшности слившихся со своими инструментами -- все это нарисовано мѣтко, зло, но справедливо. Здѣсь нѣтъ новизны, но въ своемъ примитивѣ Андреевъ и не долженъ былъ дать новизны: пошлость застыла въ своихъ формахъ. Она именно всегда, неизмѣнно все та же.
Четвертая картина изображаетъ несчастье человѣка. Оно пришло такъ же внезапно и неожиданно, какъ и счастье.
Богатые люди, капризные люди. Они жаждутъ новизны, разнообразія. Они жаждутъ выдѣлиться чѣмъ-нибудь отъ другихъ людей. Они вѣчно ищутъ новаго. Стиль, созданный Человѣкомъ, ужъ надоѣлъ имъ, и нашлись новые архитекторы съ новыми проектами. Перестало нравиться то, что нравилось. Старуха-прислуга не можетъ понять, какъ могло перестать нравиться, разъ уже понравилось. Но психологія мятежнаго вѣка нѣсколько иная, чѣмъ психологія ветхой старушки. Самъ Человѣкъ, теперь въ конецъ обнищавшій -- мебель у него продана, по комнатамъ опустѣлаго дома бѣгаютъ крысы,-- не вѣритъ въ свой талантъ. Если его забыли, то вѣроятно у него не было таланта... "Созданія генія переживаютъ эту дрянную старую ветошку, которая называется его тѣломъ. Я же еще живъ, а вещи мои"... Но ему все-таки кажется, что его забыли слишкомъ рано,-- могли бы помнить нѣсколько дольше. Ничего не осталось у Человѣка отъ прежняго величія; пусто и безрадостно въ. домѣ, гдѣ недавно еще гремѣла музыка, пусто и на сердцѣ у Человѣка. Одна ниточка держитъ еще его связь съ жизнью. Оборвется она и все кончено... А въ домѣ уже ждетъ несчастье. Злой человѣкъ подстерегъ изъ-за угла сына Человѣка и пробилъ ему голову. "Молодой господинъ былъ смѣлъ и заступался за бѣдныхъ, и вотъ темныя силы ополчились на него". На послѣднія деньги отецъ пригласилъ сидѣлку и доктора, самъ онъ не въ силахъ уже чертить проекты. Вотъ на этой линіи остановился онъ, а дальше страшно и взглянуть: "вѣдь она можетъ быть послѣдней, которую я провелъ при жизни сына"... {Ср. посвященіе драмы "Жизнь "Человѣка": "свѣтлой памяти моего друга, моей жены посвящаю эту вещь, послѣднюю, надъ которой мы работали вмѣстѣ".}.
Несчастья и неудачи сломили человѣка. Прежняго задора нѣтъ. Онъ готовъ смириться передъ Нѣкто въ сѣромъ, именуемымъ Онъ... Быть можетъ, отзовется вѣчная справедливость если преклонятъ колѣни старики".
Любопытная разницѣ въ содержаніи молитвъ Человѣка и его жены. Мать проситъ о снисхожденіи, о жалости. Она хочетъ преклонить къ жалости и Того, кого именуютъ Онъ. "Пожалѣй его, молитъ она, вѣдь онъ такой молоденькій, у него родинка на правой ручкѣ. Дай ему пожить хоть немножко, хоть немножечко. Вѣдь онъ такой молоденькій, такой глупый -- онъ еще любитъ сладкое, и я купила ему винограду. Пожалѣй! Пожалѣй!" Тихо плачетъ, закрывъ лицо руками.