И это вполнѣ понятно. "Помилуйте, слѣдовало дальше объясненіе: Андреевъ скорбитъ о горестяхъ жизни, а мы, вѣдь, еще и не начинали жить!"
И молодая энергія людей, которые еще не начинали, но хотятъ жить и будутъ жить, такъ какъ вѣрятъ въ свои силы,-- сочувственно откликнулась только на эту великолѣпную вспышку энергіи Человѣка -- въ его проклятіи. Если бы не это проклятіе, произведеніе Андреева оставляло бы тягостное, удручающее впечатлѣніе -- полнаго торжества смерти. А гдѣ смерть, разложеніе -- тамъ нѣтъ красоты. "Смерть, какъ и болѣзнь, какъ и старость, прежде всего безобразіе" -- справедливо говоритъ Андреевъ устами Керженцова. И въ произведеніяхъ Андреева, какъ они ни пессимитичны, всюду чувствуется оскорбленная, но не унимающаяся любовь къ жизни, даже маленькой, жалкой, улиточной жизни, проклинаемой, но дорогой самымъ фактомъ своего существованія. Эта любовь къ жизни, какая она ни есть, необыкновенно ярко и сильно выразилась въ маленькомъ, наивномъ, но чрезвычайно трогательномъ и задушевномъ разсказѣ "Жили были". Отецъ діаконъ -- высохшая моща, кожа да кости, узнавъ, что онъ скоро умретъ, горько плачетъ: "Солнушка жалко. Кабы зналъ... какъ оно у насъ... въ Тамбовской губерніи свѣтитъ... за мы... за милую душу"! И старику не жаль умереть, жаль родного солнца, весны, аромата распустившихся деревьевъ, обаянія пробудившейся природы, жить такъ хорошо -- даже тогда, когда человѣкъ бѣденъ, убогъ и сиръ. Солнце и весна все замѣняютъ. Этотъ разсказъ, какъ извѣстно, очень понравился и Л. Н. Толстому, который нашелъ только конецъ немного переслащеннымъ и излишнимъ,-- гдѣ и самъ купецъ, злой и черствый человѣкъ, тоже вспоминаетъ о красотѣ жизни и начинаетъ плакать о "солнцѣ, котораго больше не увидитъ, о яблонѣ "бѣлый наливъ", которая безъ нихъ дастъ свои плоды, о тьмѣ, которая ихъ охватитъ, о милой жизни и жестокой смерти"...
VI.
Конецъ драмы "Жизнь Человѣка" не удался автору. Съ мрачной настойчивостью, присущей Андрееву, онъ старается набросить печальную тѣнь на послѣдніе дни своего "героя". Человѣкъ, потерявъ сына, а вслѣдъ затѣмъ и жену, опускается все ниже и ниже и превращается въ пьяницу, кабачнаго завсегдатая. Его окружаютъ такіе же какъ онъ -- пьяницы одиночки, но Человѣкъ и здѣсь не смѣшивается со всѣми и сидитъ за отдѣльнымъ столикомъ. "Безконечное разнообразіе отвратительнаго и ужаснаго". У всѣхъ пьяницъ le vin triste! Для довершенія "ужасовъ" -- не со всѣмъ умѣстное появленіе отвратительныхъ старухъ, собравшихся, чтобы присутствовать при смерти человѣка.
Человѣкъ внезапно встаетъ и, закидывая сѣдую красивую грозно-прекрасную голову, кричитъ неожиданно громко, призывнымъ голосомъ, полнымъ тоски и гнѣва:
-- Гдѣ мой оруженосецъ? Гдѣ мой мечъ? Гдѣ, мой щитъ? Я обезоруженъ! Скорѣе ко мнѣ! Скорѣе! Будь прокля...
И, не досказавъ проклятія, умираетъ.
Тише! Человѣкъ умеръ!
Наступаетъ молчаніе. Старухи начинаютъ вокругъ трупа дикій танецъ. Тьма.
Чувствуя, что конецъ Человѣка слишкомъ искусственный, Андреевъ самъ предложилъ другой варіантъ его смерти {"Шиповникъ" т. Февр. 1908 года.}.