Что-же истинно на землѣ? Кому-же вѣрить, если даже родная мать, почти, святая,-- оказалась вѣроломной обманщицей.
Какъ всѣ люди честные и прямолинейные, Лоренцо изъ одной крайности впадаетъ въ противоположную: прежде онъ довѣрялъ всѣмъ, теперь онъ никому не будетъ довѣрять, теперь ему всѣ люди покажутся обманщиками, всѣ въ маскахъ, и даже любимая жена Франческа.
Таковъ Лоренцо съ той минуты, когда онъ узналъ ужасную тайну своей обожаемой матери. Но вотъ вопросъ: когда онъ это узналъ: по пьесѣ выходитъ такъ, что только во второй картинѣ.
Намъ кажется, что эту вторую картину нужно считать повремени первой. Она предшествуетъ маскараду, должна ему предшествовать.
Правда это нарушаетъ обычную послѣдовательность во времени, до сихъ поръ соблюдаемую въ драмахъ. Но обязательна-ли эта послѣдовательность? Въ пьесѣ "Сумерки" г. Радзивиловичъ попробовалъ нарушить ее и далъ намъ нѣсколько сценъ, которыя хронологически иногда предшествовали шедшимъ на сценѣ раньше. Этотъ совершенно новый пріемъ въ драмѣ былъ примѣненъ у него чрезвычайно удачно и ходу дѣйствія не мѣшалъ?
Вотъ такой пріемъ нужно признать примѣненнымъ и къ "Чернымъ маскамъ" и считать вторую картину какъ бы первой. Тогда понятно раздвоеніе Лоренцо. Бывшій Лоренцо, наивный и довѣрчивый, прочитавъ документы, погибъ. Его мѣсто занялъ новый Лоренцо, никому не довѣряющій. Онъ самъ убилъ въ себѣ стараго Лоренцо и остался жить съ раной въ груди, такъ неожиданно нанесенной тайнами библіотеки, и съ сердцемъ, въ которое впилась змѣя сомнѣній и недовѣрія.
И тогда началась внутренняя работа души. Новый Лоренцо оглянулся на свое прошлое и убѣдился, что его не за что было любить: ради охоты топталъ онъ поселянъ, его управляющій тоже грабилъ ихъ; не одна крестьянская дѣвушка стала жертвой его сладострастія: онъ любилъ срывать васильки по крестьянскимъ полямъ.
И захотѣлъ герцогъ Лоренцо освѣтить замокъ своей души, и далеко побѣжали тѣни и еще темнѣе вернулись назадъ, и ночь надвинулась надъ замкомъ, и чудовища души хлынули толпой на огонекъ.
И умеръ смѣхъ въ замкѣ, и нѣтъ въ немъ веселья и радости. И ходитъ мрачный Лоренцо, окруженный масками, самъ въ маскѣ.
Но ярче разгорается огонь въ его душѣ. Огонь воодушевленія, экстаза! И онъ ждетъ, что придетъ тотъ, кто самъ огонь,-- его свѣтлые волосы -- клубы золотистаго дыма. Его голосъ -- ревъ бурнаго пламени, пожирающаго камень. Его божественный лишь -- огонь и пламя и лучезарный, безбрежный свѣтъ.