И жили-бы въ домахъ свободныхъ люди,
Не зная женъ"...
Самъ Ипполитъ чтитъ боговъ и любитъ только такихъ друзей, "которые боятся даже словомъ сердечную нарушить чистоту". Онъ "сохранилъ до нынѣ чистымъ тѣло отъ женскихъ ласкъ и только иногда слыхалъ о нихъ и видѣлъ на картинахъ. Но не любилъ ни слушать ни смотрѣть, имѣя душу дѣвственную".
Образъ идеальной чистоты почти непонятный для насъ, но полный обаянія, и рѣдкой душевной свѣжести. Это очень сложный типъ мечтателя, далекаго отъ. всѣхъ соблазновъ міра. Онъ не хочетъ власти, которая лишь "развративъ сердца людей, становится желанной". Миръ сердечный и трудъ святой ему милѣе власти. Въ общественныхъ дѣлахъ онъ готовъ оставаться на второмъ планѣ, весь уходя въ міръ искусства, въ область поэтическихъ вымысловъ. Онъ хочетъ первенствовать.
"На эллинскихъ свободныхъ состязаньяхъ".
Съ первыхъ-же словъ Ипполита, по вѣрному замѣчанію знатока греческой трагедіи И. О. Анненскаго, вы видите, что передъ вами не жизнерадостный атлетъ, не страстный охотникъ, и не мальчикъ, влекомый голосомъ Артемиды. Сквозь обличье наивной непосредственности вы различаете адепта, если не создателя новой вѣры. Лугъ, на которомъ онъ рветъ цвѣты, не только заповѣдный лугъ храма, это -- священный лугъ мистовъ: даже изъ нимфъ ни одна не смѣетъ литься своей серебристой волной между его травъ; одна стыдливость поитъ его цвѣты, и только тѣ, у кого цѣломудріе лежитъ въ самой природѣ, кого еще не коснулись страсти, кому не надо прикрывать внѣшнимъ приличіемъ потемненной страстью души, можетъ рвать на этомъ лугу его священные цвѣты".
Въ довершеніе характеристики Ипполита остается только прибавить, что онъ вегетарьянецъ, такъ какъ довольствуется "растительной безкровной пищей", а его любовь къ Артемидѣ носитъ всѣ черты платоническаго обожанія. Онъ говоритъ: "Межъ смертными одинъ я удостоенъ Съ богинею бесѣдовать, какъ другъ, Ея лица не видя, слышать голосъ.
О, если-бы у ногъ твоихъ любя
Окончить могъ я жизнь мою, какъ началъ!
Лелѣя въ душѣ высокіе нравственные идеалы, Ипполитъ съ юношескою страстностью и даже жестокостью относится къ такимъ человѣческимъ страстямъ, которыя кажутся ему непонятными и постыдными.