Сопр порылся в пазухе, вытащил связку белок, встряхнул ее, кинул на стол. Купцы осмотрели шкурки, называли цену.
— Мало, давай еще, — сказал писарь.
— Нету больше, — глухо ответил Сопр. — Спина болела всю осень, в лес редко ходил.
— Ты лентяй. Придется выстегать. Кончим сбор, приготовься.
Вызвали старика Тимофея Хадсабова. Он кинул на стол чернобурую лису. По юрте пробежал шепот. Манси разглядывали богатое подношение царю. Старшина и купцы мяли шкурку в руках, вытягивали хвост, дергали через колено, гладили, ерошили ворс. От шкурки летела шерсть, пыль. Писарь чихал, бранился. Купцы пошептались, объявили цену: двадцать пять рублей.
— Жулики, — прошептал дед, — в городе за нее сотню дадут, а то и больше.
— Молчи, твоя молчи надо, — сказал Тосман.
Старшина благодарил Тимофея, обещал ему царскую грамоту за редкий ясак.
Дед спросил Тосмана, почему двое манси уселись за столом, потакают старшине и купцам. Тосман сказал, что одного звать Елбын, другого Шома, у Елбына пятьсот оленей, у Шомы — четыреста, и что они всегда помогают русскому начальству выколачивать ясак.
— А, понимаю, — кивнул дед. — Они вроде вашего Лобсиньи.