— Не мы, так другие купят, — оправдывались они. — Зачем упускать добро в чужую деревню?
Семен Потапыч при встречах ядовито посмеивался надо мной, над бабушкой:
— Как живете, ре-во-лю-цио-не-ры? Попользоваться хотели чужим добром? Не привел бог. Спиридону годов десять каторги припаяют — почувствует, что такое царская власть.
Насмешки доконали меня. В тонком еловом чурбашке я просверлил коловоротом сквозную продольную дыру, насыпал туда пороху, замазал хлебом, затер землею и подложил ночью чурбашек в поленницу Бородулина. Дня через два в печке у Семена Потапыча мой «снаряд» взорвался. Разворотило чело, оторвало железный кожух над шестком, выбило стекла в избе. От углей, разбросанных взрывом, загорелся пол. Но пожар потушили.
Семен Потапыч явился к нам на другой день со стражником и урядником Финогенычем.
— Твое дело, малый? — спросил стражник. — Признавайся, ничего не будет.
Я молчал.
— Да что калякать!.. — сказал Семен Потапыч. — По глазам видно, Что он. Кроме него, некому. Грозился поджечь меня, вот и сообразил. Арестуйте его.
— Для ареста нужны улики, — сказал Финогеныч.
— Лично мне грозился, какие еще улики? — настаивал Потапыч.