Кеть одобрительно чмокает языком.
— Наверное, была худая девка.
— Худая.
— Я так и знала: от хорошей невесты жених не бегает.
…В чум заходит Тосман.
— Слушай, вача, беда! Лобсинья узнал, что ты здесь. Ругается. Хочет ехать к уряднику. «Этого парня, говорит, надо в острог посадить». Мы не выдадим. Но жить здесь нельзя. Приедут ночью, схватят.
— Куда уходить?
— Иди на запад — найдешь речку, спустишься по ней до большой реки, где стоят юрты казым-гуи[12]. Тебя примут, как брата. Начальство к казым-гуи не заглядывает. Там хорошо. Скажи: «Я друг Тосмана», — никто не обидит.
Савва и Тосман кладут в мой пестерь сушеную рыбу, свинец, порох.
Прощаюсь с яргуньцами, и мы с Пестрею идем оленьей тропой на запад. Справа обрывается круто гора и далеко вниз уходит кипящее море тайги, а слева по скату — зеленые кусты, трава меж кустов прорастает желтыми, голубыми и розовыми цветами. Оборачиваюсь, вижу дымок над чумами, слышу крики пастухов. Как жаль покидать это место, бывшее, пусть недолго, второй родиной! Только Пестря весел, прыгает у моих ног: наверно, думает о дальнем походе на охоту.