Бродяга надел чекмень, простился и ушел ночевать к дяде Лариону.
В избе долго шумели, бранили отца.
— О семье тужу, — говорил он, разводя руки. — Мне-то много ли надо? Вас озолотить хочу. Пожили в бедности — довольно!
Он так разошелся, что пообещал — ежели фартнет— купить деду двуствольное ружье с золотой насечкой, с двумя парами стволов для стрельбы дробью и пулей: такую диковину мы видели у городского охотника, приезжавшего к дяде Лариону на берлогу.
Дед кивал матери, насмешливо бормотал:
— Вылитый Ларион!
Бабушка смеялась сквозь слезы. Мать сперва ядовито корила отца, потом сердце у нее отошло, и она сказала:
— Да пусть идет, коли пятки зудят. Хлеб обмолотим и дрова наготовим без него. Осенью все равно делать нечего в хозяйстве. Может, и пофартит им где. Ведь вот Данило-то, слышь, на одну сажень был от золота.
Ох, уж эта «сажень»! Даже мать поверила…
Дед махнул рукой. Это значило: «Делайте что угодно, я в стороне».