Под окном скрипнули полозья, нетерпеливо заржала лошадь. Я в одной рубашке выбежал на крыльцо. У ворот стоял Буланко: вожжи были привязаны к передку, чересседельник отпущен, сани — пусты…
Мы с матерью терялись в догадках: что случилось? Бабушка встала с постели, живая и бодрая, будто не трясло ее всю ночь, надела валенки, полушубок, закутала голову шалью, повелительно сказала:
— Едем со мной, Матвейко!
…Еще с улицы услышали мы в доме пивоварки Марины пиликанье гармони, топот, пьяные голоса.
— Гуляют! — сказала бабушка. — Ах ты, горе мое лихое!
Широко, по-мужски шагая, она взошла на крыльцо, распахнула обитую войлоком дверь. Я вошел за ней. В переднем углу сидел, развалившись, дед, справа от него — дядя Ларион, слева — отец с чьей-то гармонью в руках, лениво игравший «камаринского». Два незнакомых бородатых мужика плясали перед столом. На лавках сидели еще четыре мужика. Стол был уставлен бутылками с водкой, кружками с пивом, закусками. Все в избе были пьяны. Дядя Ларион, с покрасневшими щеками и потным лбом, клевал носом.
Бабушка оттолкнула плясунов, и они молча сели на лавку. Гармонь смолкла.
— Никак хозяюшка припожаловала? — сладким голосом проговорила толстая пивоварка Марина. — Милости просим!
Бабушка окинула ее сердитым взглядом, повернула голову к столу.
— Ларион, Алексей, сынки мои милые! — сказала она. — Вы зачем сюда приехали?