Отец и дядя Ларион тоже понимали это. Они молча сели в сани. Бабушка сама правила конем, и у нее было скорбное, будто окаменевшее лицо.
Дома отец сразу лег спать и захрапел. Бабушка сказала матери:
— Я у Спиридона кошель вытащила — бог надоумил. Ужасно боялась, что дружки-собутыльники заметят и гаркнут: «Демьяныч, держи карман!» Их, пропойных чертей, полна изба. Тяну кошель, а рука дрожит, словно чужого граблю. О господи, до чего дожила!
Они вместе с матерью вывернули объемистый кошелек из лосевой кожи, подсчитали смятые кредитки, серебро, медяки. Было двадцать семь рублей с копейками.
— За два дня больше тридцати целковых пропито! — ужаснулась мать. — Ну на что похоже? Куда столько пошло?
— Ты же знаешь, какой старик, — отозвалась бабушка. — Пьяный всем взаймы без отдачи раздает. Да и пьет не один, целую ораву накачивает водкой. Тут сотню пропить недолго.
— Какой же изверг водку придумал? — сказала мать. — Вот кого пришибить не жалко!
— Его, милая, не пришибешь. У того лиходея, наверно, кости давно сгнили.
Бабушка спрятала кошель с деньгами в сундук, задумалась и сказала повеселевшим голосом:
— А все ж таки я двадцать семь рублей отвоевала! До весны проживем как-нибудь.