По выслушании сего повеления пришел я домой и нашел мать мою в самом отчаянном положении. Сколько ни была возмущена душа ее происшествием в церкви, но, увидев меня, старалась придти в себя. -- Ей было нужно скрыть собственную горесть, чтоб утешить меня и вместе с тем поспешить дать мне спасительные наставления, которые, по мнению ее, в страхе, производимом материею любовию, должны были тотчас исполниться. "Ах! сын мой, -- говорила она, -- злодеи не пощадили тебя и во храме божием; но бог, который еще более оскорблен злодейством их, накажет их и отмстит обиды наши. -- Помни, что нам спаситель приказывал: "Если кто ударит тебя в ланиту, обрати ему другую ".5 -- Между тем я страшусь по угрозам их, чтоб они не истребили тебя, и для того беги от них, любезное дитя мое, спасай жизнь свою, скройся в монастырь или в пустыню; -- видно, что и твоя участь будет столько же горестна, как и моя. -- Четырех лет была я взята в плен и по неведению верила учению Магомета. Потом, претерпев разные несчастия и мучения, возвратилась в недра православной церкви и соделалась женою христианина, твоего отца, -- и считала уже себя счастливою, как, напротив того, судьба заставила испытать меня новые злоключения, отняв у меня, уже девятый год, мужа, оставившего мне в наследство нищету и вас троих сирот. -- Перенося все нужды, я старалась обучить тебя, и, чтоб имел ты к тому свободное время, вместо тебя исправляла работы и не щадила ни сил, ни здоровья моего и вместе должна еще была доставать и на пропитание; воспитывая и соблюдая тебя, я думала насаждать дерево, от которого при старости моей ожидала приятных и питательных плодов, я надеялась, что ты будешь подпорою старости и дряхлости моей, что под ветвями твоими я буду иметь спокойную тень и убежище; что ты будешь единственно причиною радостей моих, кои заставят меня забыть мои горести и бедствия и дадут чувствовать честь и похвалу о тебе в людях наших. -- Господь услышал наконец молитвы мои -- и сердце мое восхитилось радостию; но..." -- На сем неприятном возражении мать моя остановилась; потом голосом, показывающим исступление и сильное страдание души, продолжала: "Ах! злодеи бесчеловечные, одну минуту только имела я радость мою; вы вырвали ее из сердца моего, исторгаете насаждение мое; -- вы потребите и корень его и с ним надежды мои!" -- Таким образом мать моя, сначала желая утешить меня и успокоить, постепенно пришла сама в прежнее отчаяние и начала проклинать день своего рождения, употребив в своем ропоте противу недоведомых судеб божиих многие выражения и из Иова.7
Я старался утешить ее, сколько мог и как умел; ибо по молодости лет, чувствуя только настоящее, в рассуждении будущего был гораздо спокойнее ее; как бы то ни было, я успел успокоить ее столько, что отчаяние ее превратилось напоследок в тихую горесть. До сего времени я не знал ничего о подробностях ее жизни; но в продолжение вечера, для облегчения ли стесненного и растерзанного сердца своего, или для моего наставления, рассказала она нам все обстоятельства прошедшего от младенческого возраста своего до настоящего времени.
"Я, -- говорила она, -- природная гайканка, {Гайкус, праправнук Афета, одного из сыновей праведного Ноя, -- есть первый основатель Армении; он предприял вместе с Немвродом столпотворение вавилонское, но, не захотев признать над собою верховной власти Немврода, удалился в свою землю, и после в возгоревшейся за то между ими войне убил его. По имени его армяне называются и гайканцами, или племя гайканское.11}8 и от сего племени происходящие предки наши, просветившиеся светом евангельского учения от священномученика Григория
, просветителя Армении,9 пребывали в христианском законе. От честных родителей родилась я в 1751 году в Газах. {Провинция Газах принадлежит Грузии и граничит с Персиею.} -- На двухгодовом возрасте лишилась я отца моего, а твоего деда. После того чрез два года лезгинцы под предводительством своих начальников делали беспрестанные набеги на Грузию,10 производя грабительства и убийства, а с другой стороны, в сие же самое время такой был в наших местах голод, что народ, подобно скотам, принужден был питаться травою или кто что мог найти; и наконец жители до такой доведены были крайности, что отцы и матери отпирались от детей своих и бросали их. -- Мать моя, а твоя бабушка, видя, что ей со мною неизбежная предстоит погибель и от голода, от убийств и грабителей, отправилась со мною в Ериван в намерении пройти в Вагаршапат, где по совершенному спокойствию жители наслаждались изобилием и где старшая сестра моя была в замужестве за человеком не бедным. Но по двухдневном нашем путешествии лезгинцы напала на наш караван и все разграбили; старых мужчин убили, а молодых взяли в плен, в который увлекли и меня; а мать мою по старости и слабости бросили на месте, сняв с нее все платье, словом, оставили обнаженную и бесчувственную. По прошествии некоторого времени я была продана от них в персидский город Ганджу одному знатному персиянину по имени Чолоху Сафар-бек, который, будучи человек чувствительный, сжалился над моим младенчеством, принял меня не так, как невольницу, но воспитывал как родную дочь и обучал персидской грамоте и закону. По прошествии же двух лет, когда я оказывала в учении совершенные успехи, Сафар-бек, видя, что человеколюбивые его попечения обо мне не остаются втуне, положил наконец причесть меня к своему роду и на седьмом году моего возраста сговорил меня за родного своего сына, сделав чрез своего муллу кябин (свадебный контракт).12 -- После сего спустя четыре года, когда мне исполнилось уже одиннадцать лет, благодетель мой положил быть моей свадьбе; но в то же самое время нареченный мой жених сделался жестоко болен.
Между тем мать моя, как она после мне рассказала, быв ограбленною разбойниками и брошенною на месте, пришедши в себя, оставалась несколько часов на дороге, оплакивая мое похищение и общее наше с нею бедствие; а напоследок с сердцем, полным отчаяния, не имея никакой одежды, дошла до деревни Шамкор, отстоявшей от того места весьма не в дальном расстоянии, где она и осталась жить.
Чрез несколько лет, поправясь в здоровье и состоянии своем, по непреодолимой материнской горячности решилась меня отыскивать повсюду, где бы то ни было, и хотя бы искание сие стоило ей жизни. Сначала прибыла она в Ганджу, где я действительно находилась; но не могла тут отыскать меня потому, что подобное приключение, по которому я попалась в оное место, и продажа пленных всякого возраста и пола бывали весьма часто, особливо же в тогдашнее время. Оттуда отправилась она в Грузию; потом в Шуши, главный карабагский город, где, найдя удобный случай, поверглась к ногам Пана-хана и, пересказав ему свое бедствие и мое похищение, просила его помощи. Сей великодушный и справедливый человек столько был тронут ее положением, что тут же обещал ей просимую помощь и исполнил обещание свое чрез несколько дней со всею возможною милостию, какой только мать моя желать могла: он дал ей несколько денег и открытый лист, содержащий повеление, что если она отыщет свою дочь в его владении или в Гандже, которой хан Шахверди состоял под его властию, то немедленно бы ей меня возврат или или по крайней мере отдали за небольший выкуп, который она была бы в состоянии заплатить.
Получив таковое повеление, она приняла намерение чрез Ганджу отправиться в Вагаршапат, оттуда в пограничный турецкий город Ахелциха, куда обыкновенно горские хищники привозят своих пленных для продажи, а тамошние жители развозят их в другие турецкие города и в Египт. -- На пути своем собирая подаяние для моего искупления, прибыла в Ганджу, где, ходя по армянам, испрашивала милостыню и вместе с тем старалась разведывать обо мне, рассказывая мое похищение, где и когда оное случилось. Некоторые, похваляя добродушие и щедрость Сафар-бека, у коего я находилась, советовали ей для испрошения таковой же милостыни идти к нему, говоря, что он, конечно, мне в ней не откажет, особенно потому, что сговоренный к женитьбе сын его находится при смерти. Мать моя последовала сему совету и пришла к дому Сафар-бека. Находящиеся у него люди научили мать мою явиться ко мне, называя меня невесткою моего хозяина, и что я сделаю ей щедрое подаяние ради облегчения от болезни нареченною мне мужа. Мать моя, входя в харем (женские комнаты), в первых дверях встречается со мною. Будучи воспитываема Сафар-беком со всею попечительностию отца и в законе магометанском, я не токмо не ожидала встретиться у него с моею матерью, но, быв разлучена с нею еще четырех лет, совсем об ней и позабыла. -- Старания хозяина моего о воспитании моем действительно не были тщетны; я читала, писала и говорила по-персидски столь хорошо, что и старшие меня в том мне уступали; и все вообще называли меня умницею. Мать моя не иначе могла говорить со мною, как по-персидски. Казалось бы, что ей, не помышлявшей вовсе найти свою дочь там, куда пришла только за подаянием, невозможно или по крайней мере трудно было бы узнать меня по прошествии семи лет от четырех до одиннадцатилетнего возраста моего; но вместо того сердце ее узнало меня при первом на меня взгляде. -- "Тебя ль я вижу, любезная, потерянная дочь моя?" -- вскричала она. -- И забывая свое состояние и то, что, пришед просить милостыню, думала говорить не с своею дочерью, но с дочерью богатого и знаменитого человека, обняв меня, прижала к своему сердцу, и, обливая лицо мое слезами, в чрезвычайном внутреннем волнении несколько минут не могла мне более сказать ни одного слова; потом с рыданием продолжала: "Ах, любезная дочь! Тебя похитили от меня варвары; чтоб отыскать тебя, я подвергалась всем опасностям, сносила терпеливо голод, жажду, наготу и всегда уповала на помощь божию и священномученика нашего Григория, просветившего нас светом Евангелия Христова, -- уповала, что я найду тебя, и упование мое совершилось; вера и надежда моя на милость и помощь бога нашего не погибли втуне; узнай мать твою, -- ты христианка, искуплена от первородного греха святою кровию Христовою и крещением во имя его, ты не можешь забыть, что имела мать, которая учила тебя молиться во имя отца и сына и святого духа, троицы единосущной и неразделимой; -- узнай меня, дочь моя, и самое себя, не прельщайся своим состоянием; все здесь временно, и в будущую минуту может погибнуть все земное благо наше: последуй примеру святой мученицы Рипсимы, которая отреклась быть супругою двух великих царей {Историк Агафангель,13 бывший секретарем армянского царя Тридата, пишет, что Рипсима с прочими 37-ю девицами христианками, бежав от Диоклитиана, который хотел жениться на Рипсиме, укрывалась в Армении. Диоклитиан, узнав о сем, писал к Тридату, чтоб он Рипсиму или прислал к нему, или бы сам на ней женился. Но Рипсима, быв отыскана, по наставлениям старшей из них Каияне отреклась от всех предложений и за то приняла мученическую смерть, в лето от Р. X. 282, все, кроме двух Нуни и Мани, кои удалились в Грузию, и привели ее в христианскую веру.} и приняла смерть за веру Христову; обратись и ты к истинному господу богу твоему; и, если станут тебя отторгать от него, приготовь тело свое на мучения и не страшись смерти". После сего, в коротких словах приведя мне в пример подвиги мучеников, страдавших за Христа и получивших венцы царствия божия, в заключение сказала: "Я надеюсь, что бедная одежда матери твоей и советы ее не будут тебе противны, -- сердце мое богато любовию к тебе и желанием тебе блага и спасения". -- К счастию нашему, в продолжение более четверти часа никто не помешал нашему разговору и не слыхал ни рыданий, ни разговора моей матери со мною. -- Я не понимала самое себя и находилась в ее объятиях, не сказав ей в продолжение речи ее ни одного слова; потом вдруг как бы мрачный покров спал с меня; я увидела новый свет, и новые чувствования наполнили сердце мое и душу. В ту ж минуту вспомнила я младенчество мое и даже то, что мать моя учила меня молиться во имя отца, и сына, и святого духа. Обняв крепко, прижала я ее к груди своей; слезы мои лились ручьями и смешались с ее слезами. -- "Я узнаю тебя, мать моя, и последую за тобою! -- Приготовлю тело мое на мучения и с радостию приму смерть; поди скорей и делай, что должно, пока нареченный мой муж находится болен и я свободна". Таким образом простясь с нею, дала ей все случившиеся со мною деньги. -- Она оставила меня поспешно, опасаясь, чтобы нас не застали и чтоб последнее несчастие не было бы более прежнего. Вышед от меня, пошла она тотчас к старшему священнику нашему и пересказала все случившееся с нею и у кого меня нашла. -- Он говорил ей сначала, что славный Сафар-бек по богатству своему столь силен, как лев, что и сам хан ганджинский уважает его и не может ему ничего сделать и что, кроме бога, никто не может меня освободить от рук его. Он советовал ей попробовать счастия идти к Шушинскому хану просить его помощи, говоря, что он чувствителен к несчастным, весьма строг, справедлив я многим уже оказал по подобным случаям милосердие и помощь. Но когда мать моя объявила ему, что она уже имеет от него открытый лист, тогда сей добрый священник встал и благословил бога, сказав ей: "Дочь моя, я вижу, что бог с тобою, -- поди -- надейся на него, -- не бойся страха сильных и приступай к делу своему, чтоб спасти дочь от закона неправедного. Бог, творящий чудеса, сохранивший отроков вавилонских от пламени,14 избавит и твою дочь и спасет ее от смерти; ты встретишь затруднения и самые опасности; но дерзай на все во имя господа Иисуса Христа, не страшись смерти, но паче радуйся, если должно будет принять ее за веру: старайся укрепить в подвиге сем и дочь твою"; причем для подкрепления духа ее привел ей также многие примеры о подвигах св. мучеников и мучениц, и, наконец, сказал: "Теперь поди, дочь моя, в церковь и принеси господу теплые твои молитвы, да благодать его пребудет с тобою, содействуя тебе и укрепляя тебя в опасностях".
Получив таковые наставления, мать моя была на другой день в церкви, и, отслушав обедню, пришла к нам в дом с просительным письмом Сафар-беку, написанным по-персидски.
Сафар-бек, мой хозяин, как человек весьма милостивый, то от него дано было приказание служащим в доме никому из приходящих к нему с просьбами, для испрошения какой-либо помощи не отказывать и допускать. По сему мать моя без всякого затруднения могла войти в его покои. Упав к ногам его, подала ему свою просьбу, в которой, изобразив свои бедствия, мое похищение и труды, употребленные ею к отысканию меня, просила его со слезами допустить ее видеть меня, так как слышала она, что у него находится на воспитании одна девица из армянской нации и что, может быть, не узнает ли она во мне потерянной ее дочери. -- Письмо написано было коротко и трогательно; но хозяин мой, прочитав оное, сказал моей матери, смеяся: "Ах, ты безумная армянская старуха! Как можно, чтоб ты дочь твою, которую, как ты говоришь, потеряла четырехлетнюю, могла узнать по прошествии семи лет; видно, что у вас у женщин нет никакого рассудка". Мать моя, не дослушивая далее его речей и заливаясь слезами, упала опять к его ногам и просила, чтоб позволил ей только взглянуть на меня и что если я дочь ее, которую она ищет, то надеется тотчас узнать меня и докажет ему то признаками. Сафар-бек наконец склонился на неотступные ее просьбы и сам пошел с нею в харем. Сначала показывали ей всех девиц, какие только были у нас в доме поодиночке, и сам спрашивал со смехом: "Ну, не эта ли твоя дочь?" -- Мать моя отвечала: "Нет!" -- Напоследок показали и меня: остановясь на одно мгновение и устремивши на меня быстрый взгляд, как бы в первый еще раз меня видит, тотчас бросилась было ко мне, чтоб обнять, но ее удержали, и Сафар-бек велел пересказать ему, какие я имею знаки, чтоб удостовериться, справедливо ли она признает меня своею дочерью. -- Мать моя немедленно пересказала ему все, что могло служить приметами на моем теле. -- Тотчас меня освидетельствовали чрез женщин при матери и сказали хозяину, что она говорила правду. -- Несмотря на сие, Сафар-бек при всей доброте своей не хотел со мною расстаться, раздражился тем до крайности и, разбранив мою мать, называя ее дерзкою, обманщицею и прочее, приказал ее выгнать из дома. -- После первого свидания моего с нею я с несказанным нетерпением ожидала ее прибытия, дабы узнать, что она предпримет к моему избавлению. -- Для сего я велела, чтоб о приходящих к хозяину просить милостыню, сказывали бы и мне, и сама беспрестанно за тем присматривала, а между тем приготовляя себя ко всему, что бы из того ни вышло, с сокрушенным сердцем молилась господу и святым мученикам. -- Я видела, как мать моя пришла, и частию слышала разговор ее и просьбы к Сафар-беку. -- Тут я, призвавши божию помощь, решилась на все, и только что по приказанию Сафар-бека мать мою стали выгонять, я, пришедши вне себя, выбежала из моей горницы и с отчаянием закричала Сафар-беку: "Хозяин! Это истинная моя мать! -- Я узнала ее, помню закон мой, в котором ею рождена, -- и верую во имя отца и сына и святого духа; -- делайте со мною что хотите, но я не отрекусь от истинного бога моего, не отстану от моей матери и готова с нею за спасителя нашего Иисуса Христа на все мучения и на смерть; вы нарекли меня быть женою вашему сыну; но я таковою не буду -- что вы намерены со мною делать, -- делайте скорее, и я готова умереть". -- Сафар-бек, пришедши от сего вовсе неожидаемого вызова в большее еще раздражение, обратился к моей матери и кричал на нее: "Как ты осмелилась, негодная дерзкая женщина с твоим морщинным гнусным лицом, придти в палаты мои и обольстить эту невинную девушку? -- Вот тебе какое я сделаю решение: ты будешь наказана публично и брошена в мрачную тюрьму, где не увидишь ты дневного света и истаешь от голода и жажды". -- Он тотчас приказал служителям своим связать ей руки, вести чрез главные улицы в ханскую тюрьму и там посадить ее в самое мрачное место, пока он увидится с ханом, а по дороге бить палками. Я пришла в ужас от сего варварского повеления, кричала хозяину, чтоб меня не разлучал с матерью и что я хочу с нею вместе претерпевать мучения за господа бога моего -- и повторяла с воплем, что ни служанкою его, ни женою сына его не буду и не хочу остаться заблужденною во мраках закона его; но желаю принять мучения и смерть за веру христианскую. Видя мать мою связанную и влекомую по бесчеловечному его повелению в темницу, я рвалась за нею -- но Сафар-бек тотчас приказал взять меня, бросить в погреб, и не давать мне ни пить, ни есть, пока не раскаюсь в моей дерзости, не откажусь от матери моей и от намерения последовать за нею.