Эль-Хаджи-Мехеми громко захохотал при этой шутке, по его мнению, Ибрагима, но когда тот с важностью повторил те же слова, пашой овладел гнев и, поднявшись в стременах и стиснув рукоять ятагана, он воскликнул:
- Абу-Агиб, перестань неосторожно шутить со мною! Знаю, чем я обязан святости клятвы. Правда, я обещал тебе ношу первого вьючного животного, и сдержу свое обещание. Итак, пошли взять в моих конюшнях сильнейшего мула, выбери в моей сокровищнице все, что хочешь, и когда он согнется под ношей, вели тащить его сюда живого или мертвого. Но берегись поднимать новые претензии на женщину, на которой покоились мои взоры...
- Оставь у себя свое золото, алмазы и парчи, -- возразил астролог громовым голосом. -- Что мне в твоих ничтожных богатствах? Наука, создавшая для тебя чудеса, могла бы также собрать у ног моих все богатства царей и великих земли, если бы богатство имело какую-нибудь прелесть в глазах философа, живущего уже только в прошедшем. Оставь у себя проклятые сокровища, награбленные хищничеством и кровопролитиями, но решись исполнить свою клятву прежде, нежели я принужу тебя к этому.
Молодая пленница, наклонясь над мулом, с насмешливостью окидывала взглядами влюбленных стариков.
- Ты принудишь меня? -- возразил Эль-Хаджи-Мехеми, пылая гневом, но прикованный к месту взглядом Ибрагима. -- Какие законы смеешь ты предписывать мне за слишком великодушное гостеприимство мое? И с которых пор безумный бродяга, земной червь смеет восставать против своего повелителя?..
- Ты мой повелитель! -- прервал его вдруг астролог с диким смехом, потрясшим портик и двор. -- Ты мой повелитель? А давно ли мелкий деспот уголка Могреба считает себя в состоянии бороться с могуществом человека, владеющего книгой Соломона? В самом деле, великий повелитель Алжира, да сохранит меня Бог от борьбы с твоим гневом! Прощай! Царствуй сколько хочешь, но не жди от меня более ни помощи, ни совета! А я отправляюсь в самый дальний уголок моего приюта помышлять о людской неблагодарности за благодеяния.
Сказав это, он схватил одной рукой узду лошака, на котором сидела пленница, другой ударил оземь жезлом и быстро исчез со своею добычей в пропасти, которая закрылась за ними, не оставив и следа.
Пораженный этим непредвиденным приключением, Эль-Хаджи-Мехеми долго оставался безмолвным и неподвижным. Очнувшись, наконец, он начал изливать свою горесть в жалобах и проклятиях. Потом велел пригнать 300 христианских невольников для взрытия земли на том месте, где исчез Ибрагим. Он сам управлял работами, обещая за успех свободу, -- но все было напрасно. То ломы разбивались о гранит, то земля, с трудом выкопанная, сама собой заваливала работников. Напрасно также искали входа в пещеру астролога. Все исчезло, везде была плотная скала и нигде ни следа жилища Ибрагимова.
Сила талисманов не пережила отсутствия чародея. Серебряный всадник остался недвижим с лицом, обращенным на то место, где исчез соорудивший его. Эль-Хаджи-Мехеми понял слишком поздно, что нажил себе непримиримого врага. Печальный возвратился он в Алжир, перечисляя все жертвы, каких напрасно стоил ему странный посетитель, которому он предался с полным доверием.
С этого горестного дня его извещали часто, что отдаленные звуки незнакомой музыки, смешиваясь с голосом женщины, выходили в известные часы ночи из-под земли. Случилось даже, прибавляет легенда, что какой-то пастух, бродя однажды вечером около этого места, заметил в скале луч света и что, приникнув к щели, он увидел блестящую подземную залу, в которой астролог Ибрагим, сладостно раскинувшись на богатых подушках, дремал, по-видимому, убаюкиваемый звуками арфы, на которой играла молодая девушка. Паша поспешил поверить донесению пастуха, но расщелина уже исчезла. Новые разрытия имели также мало успеха. Площадь Кудиат-эль-Сабуна, на которой должны были находиться копии с дворца и садов Гирама, представляла взору по-прежнему пустынное уединение без зелени и тени.