Этот город, первый раз осажденный в 1547 году графом Алкодеттою, готовился быть целью новой атаки испанцев, опасавшихся близости турков и их замыслов против Орана и Мерс-эль-Кебира. Обладание Мостаганемом доставляло алжирским пиратам удобную гавань для складки части своей добычи. Поэтому необходимо было избавиться от таких опасных соседей, и граф Алкодетта только и мечтал о славе успеха в этом предприятии.
В первых числах августа 1558 года он выступил с 6000 свежего войска, присланного из Испании, и четырьмя маленькими пушками, везомыми солдатами. Желая обмануть неприятеля, он сначала пошел по противоположному Мостаганему направлению, и, проходив таким образом четыре дня, вдруг обернулся на Мазагран. Но турки давно уже были предуведомлены о его приготовлениях и движении. Арабские племена, чуя добычу, собрались, и граф Алкодетта, терпя недостаток в съестных припасах и в ядрах, принужден был остановиться на берегу морском после первой упорной стычки. Четыре галеры должны были подвезти ему к Мостаганему запасы всех родов. Каковы же были его удивление и отчаяние, когда они вдруг, в глазах его, были взяты пятью алжирскими кораблями! Встревоженный донельзя положением, в котором оставляло его это приключение, он собрал военный совет. Мнения разделились: одни советовали вернуться в Оран, другие, и в большем числе, требовали немедленного штурма Мостаганема, взятие которого должно было доставить им все, в чем нуждались они. Граф Алкодетта принял последнее мнение. Несколько солдат сработали тринадцать ядер и привесили их к седлам. Конечно, этого было слишком мало, чтобы пробить брешь, но губернатор Орана не мог перенести мысли о постыдном отступлении, и притом несчастная звезда увлекала его. Солдаты, понимая неминуемую гибель, от которой мог спасти их только необыкновенный и непредвиденный случай, действовали слабо и были отражены без труда. Напрасно граф собственным примером старался возвратить их в битву: никто больше не слушал его, и в это самое время прибытие турков из Алжира, предводимых Гассан-Пашою, докончило поражение, которого Алкодетта не хотел пережить: он бросился навстречу трусливых солдат своих, которые переехали через него в безумном бегстве и оставили его на поле, истоптанного лошадьми. Гассан-Паша пожалел о его кончине и выдал тело за 2000 червонцев, но, негодуя на малодушие испанцев, приказал изрубить в этот несчастный день (26 августа 1558 года) более 800 пленных.
За этими отдаленными экспедициями вскоре последовало возобновление вражды с горными племенами на восток от Алжира. Абд-эль-Азиз, шейх Эль-Кала, начал снова набеги на турецкую территорию и налагал дань на племена, отказывавшиеся от вступления с ним в союз. Его влияние и успехи всюду распространяли ужас, он сумел привлечь к себе множество из тех ренегатов, которые в алжирской милиции составляли страшный корпус стрелков. Дезертирование, поощряемое его обещаниями, ежедневно приводило в ряды его войска новых союзников и, при помощи искусного расположения войск, он время от времени одерживал значительный верх над турецкими солдатами. После победы при Мостаганеме, Гассан-Паша решился жестоко наказать кебилов. В сентябре 1559 года с отрядом в 18 000 человек, в числе которых находились все христианские пленники из алжирских тюрем, которым была обещана свобода за их услуги, он выступил из Алжира. Кампания эта, в стране почти неизвестной и трудно доступной, тянулась, а решительных сражений не было. Паша, потеряв бодрость от неуспеха, кончил войну предложением мирного договора, который должна была скрепить женитьба его на дочери Абд-эль-Азиза, но шейх с презрением отверг предложение противника, не смогшего победить его. Гассан-Паша целый год скрывал свою досаду и, пользуясь этим временем, заключил союз с шейхом Кусы, Бен-эль-Кади, и женился на дочери его. Бен-эль-Кади не мог найти удобнейшего случая к увеличению своего могущества насчет соперника и доставил Гассану 1500 пехотинцев, вооруженных мушкетами, и триста всадников. После нескольких стычек, Абд-эль-Азиз, сжатый между двумя неприятелями, предложил мир, на который согласились безусловно. Однако тесная дружба Гассан-Паши с Бен-эль-Кади вскоре возбудила подозрения алжирских янычар, и союз этот, который в благоустроенном государстве способствовал бы к утверждению владычества Алжира в горах, где его никогда не признавали, возбудил здесь возмущение милиции. Турки не позволяли кебилам и арабам покупать огнестрельное оружие. Гассан-Паша, отступая в первый раз от такой благоразумной меры, снял это запрещение и дозволил горцам Кусы снабжать себя в Алжире всяким наступательным и оборонительным оружием, в котором могли нуждаться. Итак, это племя, без того могущественное и богатое, само изготовлявшее порох и ружья, должно было сделаться еще страшнее, и, если оставалось верным туркам, могло открыть им горные дефилеи. Но янычары стали подозрительны, видя такие необыкновенные поступки Гассан-Паши, они начали опасаться, не замышляет ли он чего-нибудь против них самих и не намерен ли, с помощью кебилов, сделаться независимым, отказаться от подчиненности Порте и изгнать турков. Ага янычар созвал в своем доме тайное совещание, в котором было решено низвергнуть Гассана. Несколько дней спустя, в начале октября 1561 года, сын Хеир-Эддина был схвачен в своем дворце, закован в цепи и отведен на корабль, который должен был отвезти его к ногам султана, как изменника. При всем том, однако, турецкая милиция не осмеливалась назначить преемника изгнанному повелителю и удовольствовалась дать aгe временное звание халифа. Но Гассан-Паша без труда убедил султана в совершенной невинности своей и был отвезен обратно в Алжир на сильном флоте, начальник которого приказал схватить агу янычар и отрубить ему голову.
Ограничив месть свою этой казнью, паша вступил снова в управление, не показывая никакой злобы против тех, которые изменили ему. Будучи ловчее бешеного Текели, он решился отделаться от своих врагов так, чтобы никто не мог обвинить его в жестокости: оранская экспедиция представляла ему к тому удобнейшее средство. Тридцать пять кораблей, на которые было посажено 15 000 человек войска и конвой с припасами всякого рода, получили приказание крейсеровать в водах Арзева, между тем, как 3 апреля 1563 года Гассан выступил сухим путем.
Дон Альфонс Кордовский, сын графа Алкодетты, командовал оранским гарнизоном. Турецкая армия расположилась недалеко от башни Святых, которую взяла после непродолжительного сопротивления, потом Гассан-Паша, флот которого занял гавань Мерс-эль-Кебира, отрядил часть своего войска к форту Св. Михаила, защищавшему город со стороны земли. Здесь ожидало его отчаянное сопротивление. Парламентер, приглашавший испанцев сдаться на капитуляцию, был убит из аркебузы. Разгневанный этим, паша приказывает идти на приступ, не дожидаясь даже, пока артиллерия флота пробьет брешь. После сильного напора турки отбиты; лестницы, приставленные ими к стенам, опрокинуты испанскими солдатами, мужество которых усиливалось сознанием, что им не будет пощады, и более 500 янычар лишились жизни в этой бесплодной попытке. Гассан-Паша втайне радовался этой неудаче, освобождавшей его от значительной части личных врагов, которым, под предлогом отличить их, он назначил самые опасные посты, и, нисколько не тревожась об успехе экспедиции, он окружил себя укрепленным лагерем, приказал свезти на берег пушки и 4 мая открыл огонь, который разрушил часть стен форта Св. Михаила. Христиане отстаивали уже одни только развалины, а между тем защищались все так же упорно. После нескольких постоянно отбитых приступов, янычары, стыдясь, что их останавливает горсть храбрых, бросились в брешь, взобрались на стену и водрузили на ней свое знамя, но еще раз железная и огненная стена уничтожила их натиск: дождь гранат, кипящего масла и других веществ сбросил их в ров. Гассан-Паша, раненный в лицо, собирает оставшихся в живых и еще раз ведет на приступ, но только для того, чтобы видеть окончательное поражение своих янычар.
Такой храбрости было достаточно для чести испанского оружия: оранский губернатор подал остаткам гарнизона форта Св. Михаила знак к отступлению. Алжирский паша, овладев этим пунктом, тотчас пошел против Мерс-эль-Кебира, защищаемого вторым сыном графа Алкодетты, дон Мартином Кордовским, и на другое утро на рассвете 12 000 турков, арабов и кебилов начинают приступ. Слабый отряд из 400 христиан готовился удивить еще раз свет мужеством, достойным времен героических.
Схватка была ужасная, и испанцы, несмотря на отчаянное сопротивление, вскоре увидели мусульманские знамена в уровень с гласисом. Один бастион был уже во власти осаждающих, когда, по-видимому, само небо явилось на помощь храбрым защитникам Мерс-эль-Кебира. Сильная буря, сопровождаемая потоками дождя, залила груды тел, наваленных во рвах; бушующее море начало окачивать волнами своими кровавую грязь, и алжирцы, принужденные возвратиться в свой лагерь после больших потерь, уже начинали отчаиваться в успехе своего предприятия, когда вдруг изменник, тайком вышедший из Мерс-эль-Кебира, открыл паше слабый пункт укрепления, и советовал сделать еще приступ к новой гавани. Пользуясь этим открытием, Гассан велел отряду в 300 человек занять скалу между Мерс-эль-Кебиром и Ораном и, поставив на ней новую батарею, еще теснее сдвинул осадные операции. Дон Альфонс Кордовский, губернатор Орана, с самого начала враждебных действий беспрестанно писал в Испанию и просил помощи, но ничто не было готово к его подкреплению: галеры его сильно потерпели от бури, часть экипажа и начальник его погибли при этом случае 29 мая, однако же, два маленьких фрегата, пользуясь густым туманом, прошли через блокадную линию алжирской флотилии и известили сына графа Алкодетты, что к нему спешат сильные подкрепления и что их остается ждать не более трех суток. Преданный человек, несмотря на бдительность неприятеля, сообщил это счастливое известие дону Мартину Кордовскому, храброму коменданту Мерс-эль-Кебира. Гассан-Паша, со своей стороны, получил от перебежчиков те же сведения и, сообразив, что времени тратить некогда, решился соединить все свои силы и попытаться на решительный приступ против Мерс-эль-Кебира. Созвав войска, оставленные для наблюдения за Ораном, и не участвовавшие еще в борьбе, он приказал им первым идти на приступ, между тем, как тысяча стрелков, посаженных на галеры, должны были в то же время произвести атаку с моря. В первой битве, после пятичасовых неслыханных усилий, стоивших им огромных потерь, алжирцы снова были отбиты. Тогда Гассан-Паша, взбешенный этой неудачей, кое-как собрал рассеянных воинов своих и, желая показать пример неслыханного мужества, стал во главе их, подошел под самые стены, сотрясавшиеся от пушечных выстрелов, и, бросив свою чалму в ров, воскликнул: "Какой стыд для нас, что горсть людей останавливает избраннейших воинов мусульманских!" Несмотря на то, турки, потеряв мужество, напали слабо и были по-прежнему отражены. Ярость и отчаяние овладели сыном Хеир-Эддина при этом зрелище, он вынимает меч и бросается в брешь, где хочет умереть... Тщетные усилия! Бесполезная ярость! Пламеннейшая храбрость имеет свои пределы и самые мужественные воины устают сражаться при виде неудачи. Янычары, ряды которых поредели от 20 битв, отказываются от предприятия, бесплодность которого понимают. Один Гассан-Паша хранит последнюю надежду, ибо если месть его удовлетворена смертью, пожравшей тайных врагов его, -- то и слава его гибнет. Он не может решиться принести в Алжир известие о неудаче и, вооружась тем упорством, которое иногда служит залогом торжества, возвращается в лагерь свой только для того, чтобы приказать приготовиться к последнему приступу, который на другое утро сделает для него Мерс-эль-Кебир добычей или могилой. Но в то время, когда этот гордый завоеватель рассчитывал еще на перемену счастья, христианский флот в 35 галер, собранных в Италии и Испании, на всех парусах летел на помощь Орану. Главнокомандующим его был Франческо де-Мендоза, а под его начальством находился Андреа Дориа. Сначала совместничество двух начальников готово было уничтожить успех экспедиции. Завидев вершины гор, соседних к Орану, флот спустил паруса, чтобы не быть замеченным; по совету Дориа, он должен был маневрировать так, чтобы до рассвета подъехать к самому Мерс-эль-Кебиру. Если бы последовали этому плану, то алжирский флот, блокировавший мерс-эль-кебирскую гавань, был бы взят врасплох и уничтожен, но ночью Франческо де-Мендоза, завидуя влиянию Дориа, отдал такие нелепые приказания, что при восходе солнца очутились еще в шести милях от берега. По сигналу, поданному с передового турецкого галиона, пушечным выстрелом алжирский флот распустил паруса и вышел в море так, что невозможно было преследовать его. Гассан-Паша, убедившись, что намерение его уже неисполнимо, поспешно снял осаду Мерс-эль-Кебира и в добром порядке отступил к Мостаганему. По возвращении его в Алжир, тревога и траур распространились по всему городу, где встречали только жен, оплакивающих мужей своих, и отцов, сожалеющих о смерти сыновей, погибших в этом пагубном походе. Паша, по-видимому, участвовал в этой всеобщей печали, но внутренно радовался, не видя более вокруг себя дерзких воинов, отправивших его, отягченного цепями, в Константинополь. За эту цену неудача казалась ему выгоднее легкой победы -- потери свои он мог вознаградить в несколько дней, месть его совершилась никем не подозреваемая... Ему оставалась будущность.
Блистательная защита Мерс-эль-Кебира вознаградила мазагранское поражение и возвратила испанцам часть той смелости и предприимчивости, которые, по-видимому, оставили их. Обольщенный этим успехом, король Филипп II немедленно отправил к Франческо де-Мендозе повеление употребить флот на взятие Велезского форта на мароккском прибрежье, насупротив Гибралтара и берегов Малаги. Но испанский адмирал, которому дано было это поручение, встретил неожиданные препятствия. Ренегаты, с которыми он вступил в переговоры и которые должны были предать ему форт, заключили с ним условие, которого не могли исполнить, подступ к Велезу был почти невозможен, и мавры, собравшиеся в большом числе, покрывали единственное место, где испанцы могли сойти на берег. Адмирал не осмеливался на высадку, которая угрожала ему чувствительной потерей, притом же, волнение устрашало его и он, проехав на пушечный выстрел мимо гавани, возвратился в Испанию, не сделав ни одного выстрела. Король, недовольный этими проволочками, на следующий год снарядил новую экспедицию, приготовления к которой делались в величайшей тайне. Несмотря, однако, на эти предосторожности, алжирцы проведали кое-что и тотчас приступили к усилению Велезского форта и к укреплению всех пунктов африканского берега, захват которых мог содействовать вторжению. 1 августа 1564 года, флот из 94 судов, частью галер, частью транспортов, явился в виду Велеза и 14 000 солдат, набранных в Неаполе, Сицилии, Мальте, Португалии и Испании, под предводительством дона Гарсиа Толедского, вице-короля Каталонии, высадились без сопротивления со стороны мавров. Устроив на берегу обширный ретраншамент для обезопасения съестных и воинских припасов, главнокомандующий занял соседние высоты и потом выступил против маленького городка Велеза, занятие которого казалось необходимым прежде осады крепости. Дорога туда была очень затруднительна, но христиане шли в добром порядке, охраняемые справа и слева рядами застрельщиков, и несмотря на несколько легких нападений на фланги и арьергард, прибыли через несколько часов в Велез, оставленный всеми жителями. Дон Гарсиа, заняв город, тотчас велел рекогносцировать Пеньон, и, не тратя драгоценного времени в медленной блокаде, решился на приступ. Турецкий гарнизон, оставленный трусом-начальником, едва оборонялся и сдался скоро.
Это гнездо пиратов, так скоро оставленное, долго могло бы противостоять всем усилиям флота и войска: слабость одного человека, в этом случае, сделала более вреда, нежели смогла бы сделать, быть может, целая армия.
Отвратим теперь взоры наши от тесного круга происшествий на твердой земле. Между тем, как Гассан-Паша, лучший политик, нежели воин, предпочитал, по-видимому, около конца своего царствования власть на сухом пути предприятиям на море. Драгут, уже известный своей дерзостью и дружбой Хеир-Эддина, мечтал о владычестве на Средиземном море и приготовлялся к экспедициям, которые должны были сравнять блеск его имени с кровавым блеском имени последнего Барберуссы.