- Повелитель правоверных, -- сказал ему Муса голосом, едва скрывавшим презрение и выражавшим гордую скорбь и почти угрозу, -- о чем думаешь ты, когда траур простирает крылья свои над Гранадой? Знаешь ли, высокий наместник пророка, какие плоды принесла твоя дикая ненависть, твоя слепая ревность, твоя немилосердная ярость? Мы лишились твердейшего оплота веры, и разве в этом уединении, которое будет усиливаться вокруг тебя по мере того, как неприятель будет стягивать свое железное кольцо, ты не слышишь ничего, что пробудило бы тебя от апатии, которая предаст тебя, связанного по ногам и по рукам, на произвол чужеземцев? Разве ты не придумал ничего для заклинания верной гибели?
- Знаю, что возмущение вспыхнуло среди моих подданных, -- отвечал Абдалла глухим голосом, -- и зачинщики -- те же Абенсеррахи, которых правосудие мое не поразило довольно сильно.
- Не страшись более Абенсеррахов, -- возразил Муса с холодной насмешкой, -- они уже не потревожат своими жалобами блестящих пиршеств твоих.
- Тем лучше! -- воскликнул эмир. -- Ибо я наложил бы на них острую узду.
- Они избавили тебя от этой утонченной предусмотрительности.
- Что это значит?
- Что все они сегодня утром отправились в христианский лагерь.
- Измена!..
- Нет, одна справедливость.
- О, зачем не истребил я их до последнего!