VII.
Обед затянулся долго. А по окончании его, за столом всё же осталось человек десять досиживать с бокалами.
На палубе жарко. Приятно сидеть в прохладной каюте за бутылкой кианти.
Слабо повинующимся языком держит речь старший ревизор:
-- Вы напрасно изволите причислять меня к бюрократам... Абсолютно неправильно... Мы, чины государственного контроля, призваны, можно сказать, контролировать действия бюрократии и оберегать народные деньги.
-- Ну, это очень что-то запутано, -- возражал ему желчный пассажир, севший в Ялте и достаточно уже размякший от вина. -- Раз вы, милостивый государь, чиновник, значит -- бюрократ!
Студент с видом величайшего благоговения слушал актёра.
-- Д-да, милый юноша, служение искусству, это -- великое дело... Вот, например, я или Грибунин... Только он чудак -- кроме чая, ничего не пьёт... А талантище у него, брат, здоровенный!.. Закадычные мы с ним друзья... Д-да... жизнь моя любопытная, можно сказать. Встаю в четыре часа дня, а меня уже ждут интервьюеры... По всякому поводу интервьюеры... "Николай Николаевич, какого вы мнения о... турецком султане?". Или: "Когда, по вашему мнению, прекратится холера?". Выхожу я к ним в одной рубахе... Я сплю всегда в длинной шёлковой рубахе голубого цвета... А в спальне у меня всегда цветы... Бездна цветов -- все от почитательниц... И всегда ящик шампанского... Понимаете, юноша -- целый ящик! А когда я играю Гамлета -- театр стонет от рукоплесканий. И всё венки, венки... до бесконечности. Меня, брат, даже в Художественный театр приглашали: "Пожалуйте, говорят, Николай Николаевич, на сорок тысяч", -- но я не захотел... А как-то даже за Качалова меня приняли... Ей-богу...
-- Господа, пожалуйте на палубу концерт слушать, -- крикнул кто-то в каюту сверху.
Так как пить уже надоело, да и трудно пить без границ, то все устремились на палубу.