Кругомъ усердно молились. Пожилая женщина, въ черномъ, тихо опускалась на колѣни и оставалась цѣлыя минуты неподвижною, съ поникнутой головой; рядомъ толстый господинъ съ желтосѣрыми усами размашисто крестился и клалъ земные поклоны; губы у него шевелились, слезы катились по лицу. "Проситъ!" подумала Василиса. На всѣхъ лицахъ выражалась сосредоточенность и умиленіе, на иныхъ глубокая, горячая вѣра. Взоръ ея перешелъ на иконостасъ; свѣчи разныхъ величинъ, поставленныя набожными молельщиками, горѣли въ серебряныхъ паникадилахъ, передъ мѣстными образами; ликъ Спасителя, спокойный и кроткій, озарялся яркимъ блескомъ. Передъ плащаницей стоялъ священникъ въ черномъ облаченіи; въ его рукѣ дымилось кадило, запахъ ладана распространялся въ церкви...
"И все это совершается даромъ, напрасно!..." пронеслась вдругъ мысль въ головѣ Василисы. Эти обряды тщетны; эта вѣра не имѣетъ существующаго предмета; эти молитвы не долетаютъ до того, къ кому онѣ возсылаются... Молитва и упованіе -- только формы, которыя убаюкиваютъ человѣческое горе утѣшительными иллюзіями, но сами по себѣ онѣ не имѣютъ смысла, такъ какъ ихъ никто не слышитъ... Тамъ, за царскими дверьми, на этомъ престолѣ, гдѣ совершаются таинства, никого нѣтъ... недоступная святыня -- одно созданіе человѣческой мысли; сама по себѣ она не существуетъ. На землѣ, въ небесахъ... царитъ невѣдомая сила, но не та, которой поклоняются въ церквахъ...
Ей сдѣлалось страшно, не мыслей своихъ, а того, что онѣ приходили къ ней въ такую именно минуту, въ церкви, посреди молящихся, вѣрующихъ людей. Неприкосновенность извѣстныхъ формъ, которыя она съ дѣтства привыкла считать выраженіемъ чего-то святого, была нарушена, и это нарушеніе было для нея болѣе чувствительно, чѣмъ несостоятельность самой сути, къ которой она давно уже, незамѣтно для себя, привыкла относиться критически.
Служба продолжалась чинная, торжественная. Скорбный напѣвъ раздавался тихо и заунывно, какъ надгробный плачъ. Василиса пробовала отогнать отъ себя духъ анализа; но ей не удалось искусственно настроить себя подъ ладъ окружающей религіозной среды, какъ дѣлала она это въ дѣтствѣ и въ ранней молодости, когда она тоже не вѣрила безусловно, но послушная фантазія легко поддавалась впечатлительности нервовъ. Пѣніе, запахъ ладана, видъ молящихся людей, не располагали ее въ этотъ разъ къ сердечному умиленію. Напротивъ, все это дѣйствовало на нее непріятно: она нравственно вся сжалась и продолжала совершенно безучастно относиться къ тому, что вокругъ нея совершалось.
Она наблюдала, какъ одинъ или другой изъ прихожанъ выступалъ впередъ, становился на колѣни, клалъ земной поклонъ и прикладывался къ плащаницѣ. Эти люди казались ей жалкими, ихъ тѣлодвиженія, лишенныя смысла, были смѣшны. "Этотъ священникъ, одѣтый въ черныя ризы, крестящійся и кладущій поклоны съ такимъ видомъ смиренія,-- вѣритъ онъ, или нѣтъ?" допытывалась она въ своихъ мысляхъ. "Онъ такъ близко касается своей святыни... онъ долженъ знать... Какъ ужасно, ежели онъ не вѣритъ!..."
Въ ея умѣ возникъ образъ иной вѣры, живой, могучей, той вѣры, про которую сказано, "что она горами двигаетъ". Она вспомнила день, когда въ первый разъ въ этой церкви она встрѣтила Борисова; передъ ней предстало его лицо, прекрасное, молодое, съ выраженіемъ строгой думы и неземной страсти въ очахъ... Мысль о Борисовѣ, въ какой бы моментъ она ни являлась къ ней, всегда смягчала ее, вносила въ ея внутренній міръ добрыя начала. "Онъ не сталъ бы осуждать такъ холодно, подумала она; въ немъ есть любовь къ людямъ, пониманіе ихъ душевныхъ потребностей. Онъ, сильный, сноситъ немощи безсильныхъ и не себѣ угождаетъ", пришли ей на память слова Евангелія.
Всѣ нѣжныя струны души ея зазвенѣли... Встрѣчусь ли я съ нимъ опять? подумала она, и мысль ея унеслась далеко. Тихое пѣніе звучало въ ушахъ; она машинально смотрѣла на плащаницу, и странное чувство зашевелилось въ ней вдругъ. Ей представилось, что посреди церкви стоитъ не аллегорическое изображеніе Спасителя во гробѣ, а настоящій гробъ, и въ гробу лежитъ кто-то ей близкій, дорогой, самый дорогой... Борисовъ!... Наташа! мелькнуло у нея въ головѣ. Это впечатлѣніе прошло такъ же быстро, какъ и явилось. Она черезъ минуту уже не помнила о немъ. Есть бѣды, отъ созерцанія которыхъ сознательная мысль отворачивается; эта бѣда можетъ случиться, но она не случится потому, что слишкомъ ужасна...
Загорская простояла до конца всенощной. Молитвы кончились; сторожѣ гасилъ у образовъ свѣчи; около стойки церковный староста и его помощникъ считали сборъ и вполголоса толковали; прихожане кланялись плащаницѣ и тихонько, какъ тѣни, одинъ послѣ другого исчезали. Къ Василисѣ присоединилась было старуха Елкина, но она ей только отдала поклонъ и у дверей разошлась съ нею.
Послѣ удушливой атмосферы церкви, пропитанной дымомъ ладана и запахомъ цвѣтовъ, вечерній воздухъ пахнулъ ей пріятно въ лицо и освѣжилъ ее. Она шла скорыми шагами, не оглядываясь. Непривычка находиться вечеромъ одной на улицѣ дѣлала ее немного трусливой; сердце у нея билось скорѣй обыкновеннаго; она была рада, когда вбѣжала наконецъ, къ себѣ на лѣстницу.
Няня отворила ей дверь; съ перваго взгляда на нее, Василиса увидѣла, что ее что-то тревожило.