-- Какая у васъ прекрасная погода въ Женевѣ! проговорилъ онъ. Я мчался изъ Петербурга курьеромъ... холодъ, дождь, весь продрогъ. Туманы преслѣдовали меня до самаго Базеля... А здѣсь чуть не весна; я замѣтилъ по дорогѣ, розаны еще цвѣтутъ...
Онъ говорилъ развязно, непринужденно, играя кольцомъ съ бирюзой на мизинцѣ. Вся его фигура, плотная, выхоленная, въ тонкомъ бѣльѣ, въ хорошо сшитомъ платьѣ, выражала самодовольство. Высокій, плоскій лобъ, голубые глаза на выкатѣ, довольно правильный носъ и губы, не имѣли никакого опредѣленнаго выраженія; одинъ подбородокъ, круглый и жирный, указывалъ, и то не рѣзко, на характерную черту этой натуры. Руки были пухлыя, бѣлыя; свѣтлые съ просѣдью волосы начинали рѣдѣть на макушкѣ.
-- Порядочный это пансіонъ? спросилъ онъ послѣ минутнаго молчанія. Должно быть, кормятъ отвратительно; въ пансіонахъ кухня всегда плоха. Я остановился въ какомъ-то новомъ отелѣ, весьма порядочный! Все говорятъ о заграничномъ комфортѣ; заграницей понятія не имѣютъ о настоящемъ комфортѣ, къ какому мы пріівыкли въ Россіи. Возьмите, напримѣръ, хотя эту комнату: маленькая, узенькая,-- повернуться негдѣ, а должна служить и спальнею, и гостинною.
-- Вы забываете, произнесла холодно Василиса, что въ пансіонахъ живутъ только люди недостаточные.
-- Кстати, не забыть, проговорилъ Загорскій; у насъ съ вами счеты есть... Позвольте безъ отлагательства разсчитаться.
Онъ открылъ сумку и вынулъ изъ нея нѣсколько руло золота.
-- Я у васъ въ долгу; за наступающую треть не высылалъ пансіона, думая передать вамъ лично. А это -- онъ вынулъ большой бархатный футляръ, занимающій почти всю сумку -- это ваши брилліанты, которые были заложены въ Опекунскомъ Совѣтѣ. Я позволилъ себѣ выкупить ихъ.
Онъ положилъ футляръ на столъ.
-- Я не просила васъ, проговорила Василиса и на мгновеніе вся вспыхнула.
Онъ нагнулъ голову.