-- Какая вы гибкая, такъ и гнетесь въ рукѣ! Помните, въ виллѣ на Комо, группу Амура и Психеи? Вотъ она, настоящая Психея, тоненькая, стройная, прелестная, какъ сонъ!... и не мраморная, а живая моя красавица!
Онъ прижалъ ее къ себѣ, поцѣловалъ въ волосы и пошелъ по корридору.
Василиса вернулась въ свою спальню.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
I.
"Господи! Господи!" твердила Василиса, метаясь на подушкѣ въ лихорадочной безсонницѣ. Она потушила свѣчи и ночную лампадку, думая скорѣй забыться въ темнотѣ. Но темнота и глухое безмолвіе, окружающее ее, только усиливали волненіе, отъ котораго ей хотѣлось убѣжать. Она не могла думать послѣдовательно, одни отрывки мыслей мелькали въ ея головѣ.
"Надо будетъ сказать ему", думала она, вспоминая о мужѣ. Ей представлялось, какъ приметъ это объявленіе Константинъ Аркадьевичъ. Онъ, вѣрно, станетъ потирать себѣ руки и попробуетъ, прежде всего, выгородить свою личную отвѣтственность въ этомъ дѣлѣ. Упреки его будутъ пошлы, оскорбительны. "Я вамъ говорилъ, скажетъ онъ,-- я предупреждалъ васъ, что всѣ эти умствованія ни къ чему хорошему не приведутъ,-- вотъ и результаты! Съ мужемъ жить вамъ казалось безнравственно, а взять себѣ любовника, по вашему, болѣе нравственно?..." И этотъ бездушный человѣкъ, который всю свою жизнь не вѣдалъ страсти, а зналъ лишь мелкій развратъ и разсчетъ, станетъ надъ ней судьей. "Богъ съ нимъ, думала она, пусть судитъ! Съ нимъ мои счеты кончены. Не это больно"...
Настоящая боль крылась въ самыхъ тайникахъ души. Это было сознаніе нравственнаго паденія, которое жгло ее, словно накаленнымъ желѣзомъ, и не щадило ни одной душевной фибры. Весь строй ея внутренняго міра лежалъ въ прахѣ, разбитый, изуродованный, лишенный всякаго смысла и значенія. "Чему я уступила?" думала Василиса. И она ясно видѣла, что ея сближеніе съ Борисовымъ было простой случайностью. Она поддалась одному настроенію нервовъ, не зная, куда оно доведетъ ее, и очутилась на днѣ пропасти, куда не имѣла духа броситься и куда скользнула противъ своей воли, жалко, безсильно,-- только оттого, что не съ умѣла удержаться! Она чувствовала, что Борисовъ это знаетъ и понимаетъ, и не будетъ цѣнить ея любовь такъ, какъ онъ бы это дѣлалъ, если бы она рѣшилась на этотъ шагъ свободно и сознательно, въ то время, когда ему было дорого добиться осмысленнаго ея согласія. Теперь ея любовь, случайно и неожиданно легко доставшаяся ему, не будетъ имѣть цѣны въ его глазахъ,-- сущность ея пропала, это уже не полная гармонія, а обезображенный отрывокъ, не имѣющій въ себѣ элементовъ жизни. Василиса сознавала это и съ ужасомъ и страхомъ измѣряла послѣдствія. "А что если разлюбитъ?... что если броситъ?... или, хуже, не бросая, просто отвернется, потому что скучно перечитывать уже давно знакомую книгу?... Тогда смерть, подумала Василиса, иного лекарства нѣтъ!" И она стала думать о томъ, какъ она умретъ.
Ей вспомнилась другая ночь, въ началѣ знакомства ея съ Борисовымъ, когда она также лежала безъ сна и въ первый разъ передумывала его слова. Кроватка дочери стояла у ногъ ея постели, она прислушивалась къ тихому дыханію ребенка, въ сосѣдней комнатѣ раздавался протяжный храпъ няни. Господи, какъ давно! сколько измѣнилось съ тѣхъ поръ, къ какому обрыву привела ее отлогая тропинка. Мысли, волновавшія ее въ ту ночь, казались ей мучительными, но это были свѣтлыя, поэтическія мечтанія, въ сравненіи съ тѣмъ, что она испытывала теперь. Въ какую бурю разыгралась легкая зыбь, на которую было такъ заманчиво глядѣть издалека!
Она пролежала всю ночь, не закрывая глазъ. Утромъ, когда вошла горничная и отворила ставни, лицо Василисы до того измѣнилось за ночь, что простодушная швейцарка уставилась на нее и сочувственно спросила, не болитъ ли у нея голова и не желаетъ ли она напиться чаю въ постели? Но Василиса только велѣла подавать себѣ скорѣй одѣваться.