-- Съ удовольствіемъ. Да вамъ можно-ли? мы вѣдь будемъ ночевать.
-- Отчего же нельзя? Завтра праздникъ, можно.
-- Ну, такъ ѣдемъ вмѣстѣ, веселѣе будетъ.
-- Такъ подождите меня: я сбѣгаю за ружьемъ, да за запасомъ; живой рукой ворочусь...
-- Бѣгите, бѣгите! Подождемъ.
Александръ Ивановичъ убѣжалъ. Работа моя подвигалась понемногу впередъ. А дождь все гвоздитъ себѣ, да гвоздитъ въ окна, вѣтеръ все свищетъ, да свищетъ, наводя на душу какое-то уныніе. Лучше бы въ такую погоду быть дома, въ мягкомъ креслѣ да въ тепломъ халатѣ, передъ тлѣющимъ каминомъ!-- скажетъ иной зажирѣвшій сидѣнь: а то поди, дрожи тамъ подъ дождемъ и холодомъ! Но, вѣдь не даромъ сказано, что "охота пуще неволи". Хороша и покойна халатная жизнь, но въ груди охотника есть сила, которая неудержимо влечетъ его на открытую природу, не смотря ни на слякоть, ни на дождь, ни на злую вьюгу.
Скоро возвратился Александръ Ивановичъ, еще скорѣе изладился Абрамъ; позамѣшкался только я одинъ, но при пособіи В. и мое дѣло кончено было въ нѣсколько минутъ. Мы сѣли перекусить на дорогу. Къ столу явилась Діана, моя охотничья сука, отъ кровныхъ маркловскихъ собакъ.
-- Все любуюсь на вашу собаку: что за стати! сказалъ Александръ Ивановичъ, съ трудомъ прожевывая бифштексъ, на который, помахивая хвостомъ, умильно поглядывала Діанка.
-- Да, хороша; у стола только канючитъ; это несносно.
-- Ну, это пустяки, это ничего! что, Діанушка? На охоту, на охоту поѣдемъ, каналья! Вишь, какъ пересѣмениваетъ, работу чуетъ! Можно ей кусочекъ хлѣба?