Женщины встретили старика на берегу и отнесли в юрту его вещи. Войдя в помещение, шаман сел на цыновку и закурил трубку. Удэхейцы стали ему рассказывать о больном. Он слушал их с бесстрастным лицом и только изредка задавал вопросы. Потом он велел женщинам принести несколько камней, а сам пошёл тихонько вдоль берега.
Я стал следить за ним глазами. Шаман часто останавливался, как будто что-то искал на земле, всматривался в воду и озирался по сторонам. Первое живое существо, какое он заметил, должно быть севоном (изображением духа), который может бороться с недугом. Спустя несколько минут он воротился и сообщил, что видел "соксоки" (коршуна). Затем он взял принесённые камни и высыпал их на землю раз-другой и смотрел, как они располагаются по отношению к юрте, где находился больной, и по отношению друг к другу. Это был своего рода гороскоп. Выбрав один из камней, он перевязал его жильной ниткой, конец которой взял в правую руку. Потом шаман сел на землю, скрестив ноги. Один из удэхейцев накрыл ему голову какой-то тряпицей. Шаман поднял камень с земли и дал ему "успокоиться". Долго он сидел в неподвижной позе и, казалось, задремал. Впоследствии я узнал, что в это время он мысленно перебирал всех известных ему севонов, в образе которых злой дух мог вселиться в человека. При упоминании виновного севона камень должен прийти в движение. Прошло несколько минут, и вот камень в опытной руке шамана пошевельнулся. Шаман так ловко устраивал свои фокусы, что камень стал медленно поворачиваться сначала в одну, потом в другую сторону. Севон "злого духа" был найден. Это лисица -- "чигали". Шаман встал и направился к юрте больного. Когда последний увидел приближающихся людей, он стал ещё более метаться и кричать. Началось камланье. Старик надел на себя пояс с позвонками, в левую руку взял большой бубен, а в правую колотушку, имеющую вид выгнутой пластинки, обтянутой мехом выдры и оканчивающейся ручкой, украшенной на конце резной головой медведя. Шаман стал петь свои заклинания сначала тихо, а потом всё громче и громче. Он неистово бил в бубен и потрясал позвонками. Больной пришёл в сильное волнение. Несколько человек держали его за ноги и за руки. В это время один из удэхейцев принёс в юрту грубое изображение лисы, сделанное из травы, и поставил его около огня. Шаман с пляской подошёл к больному. Он наклонился к нему и стал колотушкой как бы снимать со своего пациента болезнь и переносить её на травяное чучело, а затем вдруг закричал громко и протяжно "эхе-хе-э". Тогда "чигали" вынесли из юрты и спрятали где-то в лесу, а около больного воткнули в землю палочку, к концу которой было привязано изображение коршуна, вырезанное из бересты. Минут через двадцать больной, очевидно ослабевший после острого нервного возбуждения, стал успокаиваться и скоро погрузился в сон.
На другой день он был так слаб, что не мог нам сопутствовать. Нечего делать, пришлось продневать ещё один день. Тогда я решил отправиться на экскурсию по правому берегу реки. Отойдя от стойбища шагов триста, я вышел на отмель, занесённую песком. Здесь моё внимание привлекли к себе небольшие жуки светло-шоколадной окраски с белыми пятнышками на надкрыльях. Они хорошо летали, проворно бегали по песку и ловко прыгали. Жуки были всё время настороже. При каждой моей попытке приблизиться к ним они поднимались на воздух и, отлетев немного в сторону, снова садились на песок. Тогда я решил не двигаться и ждать, когда они сами приблизятся ко мне. Так и случилось. Жуки двигались порывами, останавливались и делали неожиданные прыжки в стороны. Они охотились за насекомыми, которых тут же и пожирали. Вдруг около моих ног кто-то с размаху ударился о землю. Большая оса-охотница напала на паута. Повалив его на землю, она подогнула брюшко и дважды уколола его своим жалом. Мгновенно паут был парализован. Затем оса схватила свою жертву челюстями и, придерживая её лапками, поднялась на воздух. Парализованный паут предназначался на корм личинке.
Около самой воды над какой-то грязью во множестве держались бабочки средней величины кирпично-красного цвета с тёмными пятнышками на крыльях. Они всё время то раскрывали, то закрывали крылышки, и тогда чешуйки на них переливались синими и лиловыми тонами.
Иногда над рекой пролетали дивной красоты махаоны с чёрно-синими передними и изумрудно-синими с металлическим блеском задними крыльями. Последние имели длинные отростки на концах. Всё же здесь на Анюе они не достигали таких размеров, как в Южноуссурийском крае.
Из царства пернатых я заметил крохалей. Было как раз время линьки. Испуганные птицы не могли подняться на воздух. Несмотря на быстроту течения реки, они удивительно скоро перебегали вверх по воде, помогая себе крыльями, как веслами.
Случайно я поднял глаза к небу и увидел двух орлов; они плавно описывали большие круги, поднимаясь всё выше и выше, пока не превратились в маленькие точки. Трудно допустить, чтобы они совершали такие заоблачные полёты в поисках за кормом, трудно допустить, чтобы оттуда они могли разглядеть добычу на земле. По-видимому, такие полёты являются их органической потребностью.
На обратном пути я увидел трясогузку. Миловидная птичка стояла на камешке около самой воды и грациозно помахивала своим хвостиком. Вдруг она поднялась на воздух и как-то странно стала летать, то бросаясь вперёд, то держась на одном месте и трепеща крыльями. Трясогузка ловила какое-то насекомое. Видно было, как она старалась схватить его и как будто клевала воздух. Повидимому, трясогузка или поймала насекомое, или испугалась меня, потому что вдруг бросилась в сторону и полетела вдоль берега, то снижаясь к воде, то снова поднимаясь кверху. Около полудня я возвратился на бивак и занялся вычерчиванием съёмки.
Выйдя из палатки, я увидел, что Чжан-Бао и удэхеец Маха куда-то собираются. Они выбрали лодку поменьше и вынесли из неё на берег все вещи, затем положили на дно её корьё и охапку свеженарезанной травы. На вопрос мой, куда они идут, Чжан-Бао ответил:
-- Фан-чан Да-лу (оленя стрелять).