-- Люди много ходи, -- сказал, поднимаясь на ноги, Чжан-Бао.
Действительно, плыли три лодки, на которых люди усиленно работали шестами. Через четверть часа они подошли к нашему биваку. Это был встречный отряд Т.А. Николаева. Тогда случилось то, чего я вовсе не ожидал. Меня, Дзюля и Крылова оставили силы, и мы опустились на землю, а те, кто лежал, не вставая, уже несколько дней на гальке, поднялись на ноги.
Наши спасители привезли с собой жидкий отварной рис. Мы с жадностью набросились на пищу, но с первых же глотков почувствовали себя дурно. Началась сильная рвота. Несколько раз мы принимались за еду и каждый раз с тем же результатом.
Из расспросов выяснилось, что Николаев по прибытии отправился на поиски нас вверх по реке Хади, поднялся по ней километров на сто и, не найдя наших следов, возвратился назад к морю. Спустя две недели он возвратился с орочем с реки Тумнина. Старшина селения Хуту-Дата Фёдор Бутунгари, прослышав, что я пошёл к Анюю и что Николаев ищет нас на реке Хади, послал к нему гонцов с извещением, что надо итти вверх по Хуту, Буту и Паргами.
-- Судя по времени, -- говорили орочи, -- Чжанге должен был давно уже выйти к морю, значит, случилось какое-то несчастье и потому надо торопиться.
Мой помощник тотчас выступил в путь. Фёдор Бутунгари подробно рассказал ему, где и как нас искать, и дал переводчиков. Николаев поднимался по реке Хуту очень быстро, сокращая ночёвки и время на отдыхах. Последняя ночь застала его в пути, километрах в трёх от нашего бивака. Случайно впереди него шла ещё одна улимагда с двумя орочами-охотниками, которые ничего не знали о нашем путешествии. Каждый вечер Николаев делал в воздух три-четыре выстрела. Их-то мы и слышали, а на рассвете увидели туземцев, которые приняли нас за чолдонов (бродяг) и спрятались в прибрежных зарослях.
После такого сильного нервного напряжения появилась необычайная слабость. Едва я вошёл в лодку и лёг на приготовленное мне место, как почувствовал, что веки мои слипаются сами собою. Мне стало трудно говорить и ни о чём не хотелось думать. Когда лодки отходили от берега, я в последний раз взглянул на бивак, который едва не стал нашей могилой. Дуплистое дерево с затёской, примятая трава и груда золы на месте угасшего костра -- всё это так запечатлелось в моей памяти, что потом, хотя прошли многие годы, никакие другие образы не могли заслонить собою воспоминаний об этом случае.
Река Хуту течёт сначала с севера на юг, а после принятия в себя реки Буту круто поворачивает на северо-восток. Наш голодный бивак, как помнит читатель, находился у слияния обеих рек. Каждая из них близ устья принимает в себя по большому притоку -- Содолинго и Аделами. Местность эта называется Чжауса. Отсюда на значительном протяжении правый берег реки Хуту высокий, нагорный и слагается из пород массивно-кристаллических. С левой же стороны выступают речные террасы новейшего образования, состоящие из обломков горных пород, перемешанных с глиной, песком и илом.
Лодки, управляемые опытными руками орочей, быстро плыли вниз по течению. Туман рассеялся окончательно. Было тепло и светло. Порой я приходил в себя, открывал глаза и видел красивые горы, чистые плёсы реки и лес по берегам её. Какие-то пёстрые птицы порхали и, вытянув длинные шеи, торопливо проносились над лодкой. С.Ф. Гусев каждый раз пугался их, принимая за ворон.
В самой долине леса состоят из пород широколиственных -- мельком я видел маньчжурский ясень, тополь Максимовича, белую берёзу и какие-то высокоствольные тальники. Лиственницы выбирались на более возвышенные места, постоянно смешиваясь с елью и пихтой, которые по вершинам горных хребтов царили безраздельно и в своем сообществе терпели только каменную берёзу.