Возвращаясь на бивак по намывной полосе прибоя, я обратил внимание на органические остатки, валявшиеся среди песка и гальки. Это были морские звёзды, ракообразные створки съедобного ракушника и кости панцырнощёких рыб.
На следующий день, 28 октября, мы достигли устья реки Самарги. Погода по-прежнему была пасмурная. Дважды принимался идти дождь редкими крупными каплями. До сих пор спокойное море начало волноваться. Опасаясь, что прибой при устье Самарги не позволит нам войти в реку, мы перетащили лодки через косу и продолжали наш путь по заводям реки Самарги. Последние дни плавание вдоль берега моря всех очень утомило, и потому, когда мы увидели туземную юрту на берегу одной из самаргинских проток, все единодушно решили в ней заночевать. Здесь я узнал, что вверх по реке в 5 километрах от моря есть деревянный домик, который называется фанзой Кивета. Выстроил его удэхеец Дондибу, но почему-то не хочет жить в нём и даже в ненастные дни проходит мимо. Я тотчас решил сделать его своей штаб-квартирой.
Вечером с юга надвинулся шторм и море разбушевалось. Я думал о грузе экспедиции. Пароход, на котором Т. А. Николаев вёз грузы экспедиции, вследствие непогоды не мог выгрузить их на Самарги и оставил где-то около реки Кузнецовой. Там были: наша зимняя палатка, тёплая одежда, обувь и запасы продовольствия. Доставить их сюда вызвались Янгуй и Тимофей Косяков. Они решили не откладывать это дело в долгий ящик и ехать на другой же день, если позволят погода и волнение в море, а я со своими спутниками должен был пешком отправиться к фанзе Кивета.
На другой день утро было ясное, морозное. Всё заиндевело, вода в лужах покрылась льдом, по синему небу бежали обрывки туч. Западный ветер принёс стужу. Проводить нас до фанзы Кивета вызвался удэхеец Венди.
Самаргинская коса представляет собой два, а местами три береговых вала из окатанной гальки и песку, намётанных морским прибоем. Сверху она заросла грубой осокой с некоторое примесью тростника и морского горошка. Вдоль по косе была протоптана еле заметная тропинка, которой мы и не замедлили воспользоваться.
Был один из тех приятно прохладных дней, которыми отличается осень в Зауссурийском крае. Светлое, но не жаркое солнце, ясное голубое небо, полупрозрачная синеватая мгла в горах, запах моря и паутины, затканной по буро-жёлтой траве, -- всё говорило за то, что уже кончилось лето и приближаются холода, от которых должна будет замёрзнуть вода в реках и закоченеть деревья.
После вчерашней бури море ещё не успокоилось. Большие волны с неумолимой настойчивостью одна за другой двигались к берегу, стройно, бесшумно, словно на приступ, но, достигнув мелководья, вдруг приходили в ярость, вздымалисй на дыбы и с рёвом обрушивались на намывную полосу прибоя, заливая её белой пеной. Вода тотчас отбегала назад; но новые волны встречали её и увлекали обратно на берег. С шипением она взбегала ещё дальше, чем в первый раз, и, достигнув каймы из буро-зелёных водорослей и мелких древесных обломков, свежевыброшенных прибоем раковин, просачивалась сквозь песок, словно вперегонки, а на её место набегали новые пенистые языки.
В воздухе пахло гарью. Вегетационный период кончился, и чем больше расцвечивались лиственные деревья в яркие осенние тона, тем резче на фоне их выступали ель и пихта своей тёмно-зелёной хвоей. Лес начинал сквозить и всё больше и больше осыпал листву на землю.
Мы шли гуськом друг за другом.
Справа и слева была вода, а посредине, где мы шли, узкая коса в 30-40 метров шириною, заросшая грубой и жёсткой осокой.