Все орочи единогласно хвалили смотрителя маяка Св. Николая, г-на Майдона. В случае нужды они постоянно обращаются именно к нему, и он всегда помогает им, дёшево уступая всё то, что дорого стоит у г.г. Клока и Марцинкевича. Осенью прошлого, 1907 года (27), ввиду ожидаемой зимней голодовки областное управление из Владивостока препроводило г-ну Майдону 200 пудов муки, 100 пудов рису, два места чаю, 20 пудов сахару и т.д. с просьбой помочь инородцам в трудную минуту.
Зато сколько у них жалоб к русским рабочим лесной концессии и к русским переселенцам, появившимся в Императорской Гавани в 1908 году. Наши колонисты не хотят признавать в инородцах людей, имеющих больше права на жизнь в Уссурийском крае, чем русские, силою вторгшиеся сюда лет 50 тому назад (28). Ни инородцы наши, ни крестьяне-переселенцы совершенно не были подготовлены к этому вопросу. Вот почему встреча их была не дружественной, а, скорее, враждебной. Теснимые переселенцами на каждом шагу, орочи оставляют родные, веками насиженные ими места и всё дальше и дальше уходят в горы. Ещё в худшем положении очутились южно-уссурийские тазы (ассимилированные китайцами те же орочи), которые волею судеб на несчастье своё стали оседлыми, и без клочка земли, удобной для хлебопашества, они теперь более существовать уже не могут. Только опытный глаз исследователя или старожила подметит в костюме таза или в домашней обстановке его такую мелочь, которая легко ускользнёт от неопытного новичка-чиновника, только что приехавшего из Европейской России. Что же остается тогда сказать про какого-нибудь невежественного переселенца? Помню, как-то раз (это было на р. Санхобэ в 1907 году) я хотел убедить крестьян в том, что они обижают не китайцев, а орочей. Переселенцы (бывшие рабочие, состоявшие ранее на службе у лесопромышленника Гляссера) замахали руками и не хотели меня слушать.
С другой стороны, и китайцы, пользуясь этой двойственностью, постараются называть себя тазами, лишь бы остаться на месте и не быть изгнанными из Приамурского края. И легко может статься, что бывший ороч должен будет уступить место русскому переселенцу, тогда как чистокровный китаец будет благодушествовать на правах инородца-таза только потому, что ловко сумел "втереть очки" новичку-чиновнику. Есть ещё и другой вопрос: везде около этих тазов (и даже около орочей-"кяка" на реках Такэма, Кусуне, Нахтоху и др.) поселились китайцы -- кто в качестве компаньона, кто в качестве работника, советника или даже просто в качестве жильца. Впоследствии, когда задолжавшийся таза не может уплатить своему сожителю денег за муку, опий, ханшин и чумизу, последний становится полновластным хозяином, а туземец -- простым рабочим. Не только дом и пашня, но и жена должника, и вся семья его переходят в руки кредитора. Китайцы иногда и просто силою отбирают женщин от инородцев. От такого брака китайцев с тазками получаются так называемые джачубай, то есть кровосмешанные. Является вопрос: как считать этих джачубай? Должны ли и они быть наделяемы землёю наравне с прочими инородцами? Китайцы, когда скопят достаточно денег, уезжают к себе на родину и, конечно, семью свою бросают здесь, в Уссурийском крае, так как там, в Китае, у них есть законная, первая семья. Вместе с тем и выселить куда-нибудь джачубай -- тоже не представляется возможным. Теперь, если таза похож на китайца, что же можно сказать про джачубай? Они еще дальше отстоят от орочей, и потому ошибки ещё более возможны. Разобраться в этом вопросе нелегко. Не полицейские власти, не пристава, не урядники, а лишь старые опытные переселенческие чиновники, вроде г-на Рубинского, могут лучше всего установить, кто китаец, кто таза, кто "джачубай", кто из них должен получить землю, кто должен оставить её и передать прибывающим русским переселенцам1 и кто должен быть выселен за пределы Российской империи.
Перейдём опять к орочам. В 1908 году в бухте Ванина (на половине пути между р. Тумнин и маяком Св. Николая), здесь, на р. Уй и на р. Хади в Императорской Гавани, русские рабочие лесной концессии и переселенцы-рыболовы стали грабить орочские балаганы и амбары. Хранившеся там мука и рис были унесены, а табак брошен в воду. Поставленные в затруднение безрыбицей орочи без запасов муки и риса очутились в безвыходном положении. Отчасти они виноваты и сами. Не желая возиться с горбушей и рассчитывая на осенний ход кэты, они продавали горбушу японцам, меняя рыбу на рис, муку, соль и спички. Всё это рассказывали сами орочи и с беспокойством спрашивали нас, будут ли селить русских и на р. Тумнин (29).
Напрасно исследователь стал бы теперь искать орочей на реках Уй, Ma и Хади. С тех пор, как в окрестных лесах застучали топоры рабочих австралийской лесной концессии, инородцы (30) эти навсегда оставили колыбель своего орочского происхождения -- Императорскую Гавань и переселились кто на реку Копи, кто в верховья реки Тумнин и даже через перевал в бассейн реки Хунгари и др. Орочи с реки Тумнин считают себя чистыми орочами и называют себя именно этим именем, а не орочёнами, как это обыкновенно произносят русские и что совершенно неправильно. Про своих родичей, живущих к югу от реки Копи, а также и в бассейнах рек Иман, Бикин, Хор и Онюй, они отзываются с насмешками, орочами их не считают и называют их "кяка" или "кякари". Они смеются над их обычаями носить расшитые цветные одежды, серьги в ушах и две косы с бисерной перемычкой на шее ниже затылка. "Кяка орочи нету, -- говорили они, -- его всё равно бабы: рубашка один, два коса -- тоже всё равно бабы. Наша так нету. Наша женщина такой рубашка есть, мужчина орочи другой рубашка ходи!". Действительно, было бы ошибочно думать, что орочи Императорской Гавани носят одежду такую же цветную и пёструю, как и их родичи, которых они называют "кяка". Покрой одежды тот же самый: та же длинная косоворотая рубашка ("тэга"), но без вышивок, узкие штаны, наколенники и унты. Впрочем, последние носятся теперь редко. Обыкновенно все они ходят в сапогах, часто даже в лакированных, и носят галоши. Расшитую шапочку с беличьим хвостом и узорное покрывало на голову и плечи не носит никто. У всех на головах большею частью русские суконные шляпы или фуражки с суконными или с лакированными кожаными козырьками, а чаще всего голова их остаётся открытой, и только в сырую дождливую погоду они прикрывают её полотенцем, обёртывая концы его вокруг шеи. Все это при косе, спускающейся по спине до поясницы, имеет вид очень странный2.
Рассказывая об орочах как удэ, джачубаях и тазах, орочи упомянули и ещё о своих сородичах, называя их "ульчи". По их словам, "ульчи" эти ходят с оленями и живут где-то далеко к северу, дальше Николаевска-на-Амуре. Не те ли это оличи и ольчи, о которых упоминает Шренк в своём сочинении?3
Все орочи с Тумнина, Императорской Гавани и реки Копи носят русские имена и прозвища вместо фамилий. Последние отмечают только местность, где живёт та или другая семья постоянно. Например, Намунка, то есть приморский, Копинка -- с реки Копи, Бизанка, то есть горный и т.д. В зависимости от числа лет, от положения, которое они занимают у себя в обществе, и от солидности, с которой они себя держат, имена их произносятся или с отчеством, или просто без отчества, иногда ласкательно, а иногда и с оттенком унизительным, например: Иван Михайлович, Николай, Савушка, Карпушка и т.д. На Тумнине орочи живут хорошо, зажиточно и с большим достатком: у них есть хорошие запасы сахара, русского масла, муки и рису. Некоторые из них очень богаты. Так, у старосты Фёдора, помимо других дорогих вещей, есть много золотых колец, золотые часы, цинковая ванна с печкой для нагревания воды и золотой массивный браслет стоимостью около 500 рублей.
XVI
За разговорами день прошел незаметно. К вечеру в жилище старшины собрались все почти орочи. Среди них было много стариков. Поджав под себя ноги, как говорят, по-турецки, они неподвижно и молча сидели на нарах и, казалось, равнодушно слушали нашу беседу. Мы стали их расспрашивать о том, как жили они раньше, что рассказывали им отцы и деды, когда они были ещё маленькими, и т.д. Сначала разговор наш не клеился, а потом старики оживились, начали вспоминать свою молодость, своё детство -- время давно минувшее, давно прошедшее...
Вот что они рассказали. "Раньше орочей было много. Жили они одни и никого не знали. Они слышали, что где-то за морем и за горами есть другая земля и живут другие люди (вероятно, японцы и китайцы). Эта другая земля, казалось им, была так далеко, что добраться до неё простому смертному человеку никогда невозможно. Орочи ловили рыбу, охотились со стрелами, а зимой на лыжах догоняли зверей и кололи их копьями. Одевались они в зверовые шкуры и шили одежду себе из рыбьей кожи. Самые старые селения были на реках Хади и на Тумнине -- Хуту-Дата (где мы стояли) и Дата в самом устье реки, около моря. В то время в Императорской Гавани царила полная тишина, изредка нарушаемая только печальными криками гагары. Не было слышно там, как теперь, ни гудков, ни свистков пароходов, ни шума машин лесопилки, ни топора дровосека. Вода в заливе была покойной, неподвижной; порой только одинокая лодка ороча-охотника чёрною точкой мелькнёт где-нибудь у берега и снова быстро скроется за поворотом около мыса. И так жили они до тех пор, пока эти чужие люди не пришли к ним сами. Первые явились гиляки. От них орочи научились курить табак. За гиляками пришли гольды. Они зимой с нартами перевалили водораздел и спустились по льду реки Тумнин до самого моря. Спустя лет десять после гольдов явились сюда и китайские торговцы, скупщики пушнины. Эти последние привезли с собой ханшин, но мало. Спиртом они не торговали, а только понемногу угощали орочей и дарили им его без денег. Прибытие китайцев наделало много шуму. Весть об этом разнеслась по всему побережью. Орочи съезжались и с Копи, и из Императорской Гавани, чтобы посмотреть на новых невиданных людей. С тех пор у орочей стали появляться фитильные ружья -- старые, изношенные, купленные за большую цену. Китайцы жадно набрасывались на соболя. Орочи не знали ещё его стоимости и больше ценили мех россомахи. Прошло много лет. К гольдам и к китайцам привыкли, привыкли они ожидать их ежегодно зимою и начали даже брать у них в кредит порох, свинец, бусы, пуговицы, иголки и проч.