-- Ещё рано, -- сказал Ноздрин, -- до света ещё далеко.
Я взглянул на часы и увидел, что было только три с половиной часа утра. Тогда я спросил, зачем все встали так рано. На этот вопрос Ноздрин сказал мне, что наш проводник зачем-то разбудил их и велел поскорее укладывать нарты. Наконец я узнал, что случилось.
Ороч проснулся ночью от каких-то звуков. Прислушавшись к ним, он узнал крики зябликов. Это его очень встревожило. Крики дневных птиц ночью ничего хорошего не предвещают. Скоро птицы успокоились, и проводник наш хотел было опять улечься спать, но в это время всполошились вороны и стали каркать. Они так напугали ороча, что тот растолкал Рожкова и Ноздрина и попросил их разбудить поскорее меня.
Я стал расспрашивать ороча, в чём дело, и пробовал его успокоить, но он остался непоколебимым. Из его отдельных фраз я понял, что птицы спят очень чутко, всегда слышат приближение чёрта и поднимают крик. Тогда, невзирая ни на какую погоду, надо поскорее уходить с этого места. Если остаться на биваке, то всем грозит смерть. Было много случаев, когда погибали целые семьи от разных эпидемических болезней или пропадали без вести в тайге, замерзали около дома или тонули в воде.
Сон прошел, мы размялись, я оделся и вышел из палатки. Глубокая ночь словно тёмным саваном облегала землю, кругом царила мёртвая тишина. Окоченевший воздух был так чист и неподвижен, что можно было расслышать самый ничтожный шорох. Я стал напрягать зрение, но ничего нельзя было рассмотреть даже вблизи палатки. Вдруг до слуха моего донесся какой-то странный шум -- это снег осыпался с ветвей на землю, и затем я услышал хлопанье крыльев в чаще и громкое карканье.
В это время из палатки вышел ороч. Он проворно стал запрягать своих собак и укладывать нарту. Когда всё было готово, он сказал, что будет ждать нас на самом перевале, затем впрягся в нарту, качнул её за дышло вправо и влево и тронулся в путь.
Я вошёл в палатку. Сухие берёзовые дрова ярко горели. Стрелки успели уже согреть чай. Посоветовавшись, мы решили сняться с бивака, чуть только станет светать, и на следующий бивак встать пораньше.
Как только появились первые проблески рассвета, мы снялись с бивака и пошли к Сихотэ-Алиню. В лесу по-прежнему было тихо. Ни малейшего ветерка. Длинные пряди бородатого лишайника висели совершенно неподвижно. День начинал брезжить.
К великому нашему изумлению, на перевале не было ороча. Он спустился на другую сторону у хребта -- об этом ясно говорили оставленные им следы. Действительно, скоро за водоразделом мы увидели дым костра и около него нашего провожатого. Он объявил нам, что речка, на которую нас теперь привела вода, называется Туки и что она впадает в Хунгари. Затем он сказал, что дальше не пойдет и вернётся на Тумнин,
-- Моя так ходи, -- указал он рукою на северо-запад.