На третью ночь мы прибыли в Верхнеднепровск, откуда по железной дороге на товарных поездах доехали до Екатеринослава. Мы с Бабешко устроились на общей конспиративной квартире, сначала в самом Екатеринославе, а затем в Нижнеднепровске.
* * *
В течении ближайшей недели побег наш приковал к себе внимание широких слоев населения. О нем много писали и говорили в самых отдаленных углах губернии и за пределами ее. Газета союза «истинно русских людей», кажется, «Русская Правда», писала, что революционеры дошли до невозможного, до нападения на дом божий и самого бога, и призывала православных к сплочению.
В рабочей среде, наоборот, акт этот вызвал подъем духа и симпатию к революционному дерзанию, которое было проявлено в этом акте. Не было завода и мастерских на Украине, где бы этот акт тогда не обсуждался и не вызывал к себе самого полного сочувствия со стороны рабочих. Мы, анархисты были особенно рады этому сочувствию, ибо видели в нем признак того революционного действия, которое мы неустанно проповедовали в массах и которое через десять лет нашло массовое выражение в русской социальной революции.
Но не столько физический, сколько огромный моральный удар мы нанесли этим актом своему врагу. Удар этот разрушил, растоптал в прах лживую идею непогрешимости власти, идею божественного покровительства ей. Мы показали, что под этими идеями скрывается ничто иное, как грубая идея силы, единственно на которой только и держатся правительства. И мы показали далее, что смелым, ловким ударом кулака или топора пролетариат может опрокинуть и силу власти и силу бога.
Оживилась и наша анархическая среда. После многих потерь, понесенных нашим движением за последний год, мы, наконец, нанесли своему врагу удар, от которого неминуемо должен был падать его престиж и, наоборот, расти в массах престиж революционной анархической идеи. Это сознавалось во всех наших больших и маленьких группах, и это подымало их дух и настроение.
* * *
В первые дни возвращения нашего в Екатеринослав, товарищи предложили мне и Бабешко поехать на время заграницу, пережить там острое для нас время. Положение анархического движения к тому времени было чрезвычайно тяжелое. Почти все активные работники были настолько скомпрометированы, что им грозила смертная казнь, и они жили в невероятно тяжелых условиях подполья. Не проходило недели, чтобы кто либо из них не погибал. Уцелевшие вынуждены были дни и ночи прятаться. Мы с Бабешко переходили с квартиры на квартиру, не всегда вооруженные, так как часто приходилось имевшиеся у нас браунинги одалживать товарищам, шедшим на террористические акты. Силы наши таяли с каждым днем.
Я решил поехать заграницу. Бабешко упорствовал. Он считал необходимым продолжать борьбу без всякого перерыва и решил лучше погибнуть в России, в боях, чем ехать заграницу и ничего там не делать. Он весь горел жаждой немедленной борьбы и всякие споры с ним на этой почве были бесполезны. Получили письмо от Бека, который настоятельно советовал нам обоим ехать заграницу и извещал, что хочет говорить с нами лично по этому поводу. Через день-два мы имели с ним и другими товарищами продолжительную беседу. Бек доказывал, что оставаться в настоящих условиях здесь — преступление перед собою и перед делом. Он настаивал на поездке, хотя бы на 4–5 месяцев и сообщил, что приготовил нам необходимые адреса в Париж. В конце концов Бабешко согласился и мы условились в ближайшие дни поехать.
В эту ночь мы ночевали на разных квартирах в Нижнеднепровске. На другой день по полудни меня взволнованно извещают, что только что Бабешко захвачен сильным нарядом полиции. Арест произошел благодаря предательству хозяина квартиры, так что ничего не ожидавший Бабешко не успел даже дать отпора. В тот же день он был заключен в Екатеринославскую тюрьму и закован, а через несколько дней казнен по приговору военно-окружного суда. Товарищи ничего не могли сделать в отношении его побега: уж слишком крепко его держали, а главное его дело провели с быстротой военно-полевого суда.