О случае с динамитом мы сообщили через день-два нашим друзьям на волю, и они основательно побранили нас за совершенную нами глупость. Оказывается, переданный нам динамит был лучшего качества и имел огромную разрушительную силу. Он только на днях был привезен Федосеем Зубарем[1] из Швейцарии, был проверен и дал блестящие результаты. Он действительно не горел, но это была особенность динамита этого изготовления. Нам пришлось устыдиться своей оплошности.

Наконец, все приготовления к побегу закончены. Мы готовы. Слепцов назначил ночь побега. С вечера должны были выставить условленную лампу. Но после таинственного разговора с надзирателем. Слепцов отменил на этот раз побег: какие-то обстоятельства не позволили, по его словам, надзирателю быть на дежурстве в эту ночь. Пришлось поджидать более благоприятного момента.

И вот, в эти дни огромных усилий и напряженного ожидания, в один из вечеров, старший надзиратель объявил на вечерней поверке: «Слепцов, завтра в четыре часа утра на этап. Приготовь вещи». Для нас это был большой удар. Мы к Слепцову, — как же быть? Кто теперь будет продолжать дело? Необходимо, чтобы он свел нас с надзирателем. Слепцов нас успокоил. Во-первых, он постарается отстать от этапа: выпьет с вечера чашку табачного настоя, свалится с ног, его и оставят. Во-вторых, если это не удастся, — он все ведение дела передаст Никитину — «обратнику», сидевшему с нами и принимавшему участие в нашем заговоре. Ему же он передаст деньги и связь с нашим надзирателем. Слепцов с Никитиным долго после этого говорили у волчка с дежурным надзирателем. Положение, говорили они, не ухудшится, даже если Слепцов уйдет на этап. Но следует подождать утра, может быть, Слепцову удастся остаться еще на неделю здесь.

Слепцов ушел ночью, когда мы все спали. Утром мы с Никитиным и еще некоторыми предполагавшимися беглецами собрались в угол камеры для обсуждения дальнейших шагов. Но обсуждать пришлось другое. Никитин спросил, получили-ли мы деньги от Слепцова. Мы поразились вопросу и ответили, что, конечно, нет. А разве Никитин их не получил? Вместо ответа Никитин начал яростно ругать Слепцова, называя его прохвостом и предателем нашего дела: он сам устроил себе этап для того, чтобы воспользоваться доверенными ему деньгами. Мы с Бабешкой как с неба упали. — В таком случае все разговоры о побеге, вся подготовка к нему были не более, как обман с его стороны? — спросили мы. — Конечно обман, — ответил Никитин. — А как же надзиратель? — Какой там надзиратель, махнул рукой Никитин. — Разве мы слыхали, о чем он говорил с надзирателем? Говорил о своих делах, и мало-ли о чем он мог говорить с ним. — Но ведь вы тоже вместе с ним нас убеждали, что дело с надзирателем готовится и что на днях можно будет бежать. И еще вчера подтверждали, что принимаете от него наши деньги и связь с надзирателем. Что же это вы правду говорили или тоже обманывали — Никитин качал путать: вначале, де, он верил Слепцову, а последнее время перестал верить, но разоблачить его боялся, — мог быть убитым за это. — А как же насчет денег? Ведь вы же с вечера должны были получить их от Слепцова? — Он мне после сказал, что решил передать деньги вам самим. — А что же с револьверами, часами и прочим? спросили мы. — Часы забрал себе коридорный за услуги, а револьверы здесь зарыты на прежнем месте.

После ряда обвинений и оправданий в таком же роде Никитин отошел от нас и начал со своей группой шушукаться и конспирировать в отношении нас.

Мы увидели, что все время имели дело с отчаянными мошенниками, которые пользовались нашей неопытностью, незнанием тюремного быта и людей. Никитин и оставшиеся с ним искренно ругали Слепцова, но, как мы узнали на другой день, только за то, что Слепцов обманул их, также как и нас. Каждому из них он обещал определенную сумму денег и каждого надул, ухитрившись увезти все деньги с собой[2].

Ссориться с Никитиным и с его товарищами нам не имело никакого смысла. Гораздо важнее было не дать разнестись по тюрьме слуху о том, что мы затевали и затеваем побег. Мы поэтому предательский поступок Слепцова, к которому и они были причастны, как бы вычеркнули из своей памяти. Сгладили отношения и стали развивать планы о побеге в другом направлении. Они охотно на это пошли, и отношения восстановились. Планы, один фантастичнее другого, ежедневно предлагались ими. Мы для вида обсуждали их. Про себя же решили действовать самостоятельно и конспиративно от этой коварной публики.

Вскоре всю нашу камеру разбили и рассадили по другим камерам. Я с Бабешко попал двумя этажами выше в камеру № 10 или 11, где находились и подследственные и уже приговоренные к каторге. Камера возвышалась над тюремной стеной и из нее открывался вид на волю. Совсем не далеко ходили прохожие, и можно было расслышать их голоса. Встретили нас там хорошо. Сейчас же засыпали упреками, как это мы в таком серьезном деле, как побег, доверились Слепцову, всем известному болтуну. Оказывается, здесь знали все подробности нашего злосчастного побега, знали, что имеется оружие и где оно спрятано. В соседней с нами камере тоже все это знали. Нас это встревожило. Но нам ничего не оставалось делать, кроме как присматриваться к людям и выжидать.

Тяжело было нам писать на волю друзьям о постигшем нас ударе. С их стороны в дело было вложено столько усилий, забот и души, что сообщение о провале дела произвело бы на них не менее тяжелое впечатление, чем на нас. В коротких словах мы сообщили им о происшедшем, сказали, что не теряем надежды и что через пару дней выяснится дальнейший ход этого дела.

Наши новые сокамерники засыпали нас всяческими планами побега, но все эти планы являлись большей частью беспочвенной фантазией. Среди них имелись люди с волей, осужденные уже на долголетнюю каторгу. Они несомненно приняли бы участие в побеге, но подготовить побег сами не были способны. Их услугами мы воспользовались пока в одном: попросили оставшиеся в нижнем этаже браунинги переправить в нашу камеру, чтобы иметь их под руками. Это они сделали быстро, заделав браунинги в кирпичную стену печи. От них мы узнали путь сношения с волей при помощи окна нашей камеры. Проделывалось это следующим способом: записка закатывалась в мякиш черного хлеба, который всегда бывал влажен и мягок, как глина. Закатанная таким образом записка с силой перебрасывалась через тюремную стену, где ее подымало лицо, коему бросалось. Этот путь сношения, как будет видно ниже, сыграл огромную роль в дальнейшей нашей судьбе.