Одна дѣвушка, больше другихъ дружившая съ Любкой, сидѣла въ кухнѣ у стола и плакала, и отъ жалости, и оттого, что на нее смотрятъ со страхомъ и любопытствомъ.
Было страшно и непонятно, точно передъ всѣми встало что-то неразрѣшимо ужасное и печальное.
Пришла экономка, сердитая и желтая, какъ лимонъ. Она съ-размаху сѣла за столъ и стала дрожащими руками наливать и пить, какъ всегда, приготовленное для нея пиво. Губы у нея тоже дрожали, а глаза злобно косились на дѣвушекъ. Она помолчала, наслаждаясь тѣмъ, что всѣ притихли, глядя на нее испуганными и покорными глазами, а потомъ проговорила сквозь зубы:
-- Тоже... какъ же... ха!.. Подумаешь!
И въ этихъ словахъ было столько безконечнаго удивленнаго презрѣнія, что даже привыкшимъ къ самой грубой и злой ругани дѣвушкамъ стало не по себѣ, неловко и грустно. И потому особенно стыдно и обидно, что каждая изъ нихъ, ничтожная и загаженная, въ самой глубинѣ души, непонятно для самой себя, какъ-то гордилась поступкомъ Любки.
И всѣ стали потихоньку и не глядя другъ на друга расходиться.
-- Сашенька, -- шопотомъ позвала Сашу одна изъ дѣвицъ, Полька Кучерявая.
-- Чего?
-- Сашенька, душенька... боюсь я одна... возьми къ себѣ... будемъ вмѣстѣ спать...
Она заглядывала Сашѣ въ лицо боязливыми, умоляющими глазами и собиралась заплакать.