Дмитрій Николаевичъ былъ очень радъ, что отецъ говоритъ самъ, и молчалъ, уставившись въ узоръ ковра.
"Но если нѣтъ ничего въ этомъ позорнаго, то отчего же мы всѣ такъ волнуемся?" -- невольно пришло ему въ голову.
-- Видишь ли, -- рѣшившись прямо перейти къ этому вопросу, продолжалъ отецъ, -- я самъ былъ молодъ, конечно, -- онъ робко улыбнулся, -- и не безупреченъ въ этомъ отношеніи... да и никто не безупреченъ, всѣ люди, всѣ человѣки, -- опять улыбнулся онъ и заторопился, -- это физіологическая потребность, тутъ ничего не подѣлаешь, но зачѣмъ же подчеркивать это? Если ты чувствовалъ себя виноватымъ по отношенію къ этимъ жертвамъ общественнаго темперамента, то ты могъ бы принять такое или иное участіе въ обществахъ... благотворительныхъ, но такъ... право, Митя, выходитъ некрасиво!.. Ты прости меня...
Дмитрій Николаевичъ покраснѣлъ и еще упорнѣе сталъ изучать узоръ на коврѣ. Ему ясно припомнилось, что онъ и самъ чувствовалъ все время что-то грязное въ этой исторіи и не могъ понять, что именно.
-- Я, ты знаешь, -- помолчавъ, точно дожидаясь отвѣта и не дождавшись, проговорилъ отецъ, -- самъ не мало поработалъ надъ этимъ вопросомъ, лѣтъ десять тому назадъ меня даже звали въ шутку ангеломъ-хранителемъ этихъ дамъ, и врядъ ли не лучшія мои вещи написаны ради уясненія обществу его отвѣтственности передъ этими несчастными!..
Дмитрій Николаевичъ значительно кивнулъ головой. Хотя онъ и говорилъ сестрѣ о томъ, что отецъ врядъ ли пойметъ его, но въ глубинѣ души чрезвычайно гордился отцомъ, какъ писателемъ.
-- Ну, вотъ, -- обрадовался отецъ, -- и я не могу не радоваться тому, что ты сдѣлалъ, по идеѣ... но это надо было не такъ... И, знаешь, разъ уже ты запутался, я готовъ дать тебѣ денегъ... пристрой ее въ мастерскую... въ какую-нибудь. Но самому тебѣ принимать близкое участіе не стоитъ... Невольно у всякаго является мысль о томъ, гдѣ ты съ ней познакомился и какія у васъ отношенія теперь... Хотя я, конечно, увѣренъ, что теперь ничего нѣтъ... Это было бы уже совсѣмъ... нехорошо! -- съ искреннимъ чувствомъ сказалъ Николай Ивановичъ.
Какъ и сынъ, онъ не уяснялъ и не могъ бы уяснить, почему именно это нехорошо, но былъ твердо въ этомъ увѣренъ. А Дмитрію Николаевичу показалось, что онъ ударилъ его этими словами. Онъ безпокойно зашевелился и бросилъ папиросу, но въ слѣдующую минуту, какъ и всегда, когда онъ открывалъ въ себѣ что-нибудь дурное, Дмитрій Николаевичъ подыскалъ оправданіе:
"Но вѣдь теперь совсѣмъ не то, тогда было свинство... развратъ, а теперь я... совершенно искренно, я..." Но это оправданіе испугало его еще больше, чѣмъ слова отца.
И Николай Ивановичъ замѣтилъ это по его лицу и, понимая въ другомъ смыслѣ, заторопился кончить свое объясненіе: