Долго еще было слышно, какъ кричалъ мужикъ и ругался Семенъ, натравливая на него собакъ.
Уже стемнѣло. Звѣзды тихо высвѣтились на бархатномъ небѣ, а далеко на дорогѣ чуть слышно все звенѣлъ и звенѣлъ плачущій голосъ:
-- Христопродавцы... баре... голоднаго человѣка... у-у... захватали все... у-у... подожди...
Въ домѣ зажглись огни.
IV.
Ночь была лунная и теплая. Окна въ садъ были открыты и чернѣли на бѣлой отъ луны стѣнѣ. Блестѣли листья отъ росы, за садомъ кричалъ коростель, а луна, полная и тихая, незамѣтно плыла но небу, подымая бѣлые туманы въ лугахъ.
Баринъ спалъ. Его огромное тѣло чуть мерещилось на кровати, и легкій храпъ тихонько посвистывалъ въ темнотѣ. Лунный свѣтъ ложился на полъ какъ серебряное пятно.
Вдругъ за окномъ что-то мелькнуло и пропало. Стало какъ будто еще тише. Опять мелькнула тѣнь, и силуэтъ темной всклокоченной головы неподвижно выставился въ свѣтломъ четырехугольникѣ окна. И такая же точно тѣнь легла на полу. Баринъ опять засвисталъ носомъ и что-то пробормоталъ во снѣ.
Далеко на птичьемъ дворѣ закричалъ пѣтухъ, и звенящій пророческій крикъ высоко понесся въ темное небо надъ усадьбой.
Черная тѣнь мужика заслонила свѣта луны. Что-то мягко спрыгнуло на полъ и замерло. Баринъ вдругъ пересталъ свистѣть носомъ и, казалось, началъ слушать. Но потомъ опять засвистѣлъ тихо и безмятежно.