Когда Черкесов вышел на улицу, уже был вечер. Над хатами и тополями мягко и прозрачно зажигались звезды.
V
Стояла уже ночь, темная и безлунная. На небе было так много звезд, что казалось будто оно густо запылено золотом.
Эскадрон, глухо сотрясая землю, вышел в поле и растянулся по шляху, чуть белевшему в темноте и мелко пылившему под ногами лошадей. Было темно и черно. Пахоть[1] по сторонам дороги казалась какою-то бездной, а лес вдали чернел страшно и таинственно, как притаившаяся вражеская рать. Черные солдаты медленно покачивались на черных лошадях и сливались в одну черную, тяжелую движущуюся массу. Слышен был тихий говор, и кое-где робко то вспыхивали, то пропадали красные огоньки. Впереди кучкой ехали офицеры, и их светлые шинели бледно и призрачно серели на темном фоне степи. Фыркали лошади.
Черкесов ехал один позади и задумчиво курил. Под ним плавно и однообразно шевелились теплые бока лошади, а в лицо тянуло чуть заметным ночным ветерком.
Ему было теперь стыдно и тяжело. В воспоминаниях мелькало то что-то голое, новое и жгуче сладкое, то большие вопросительные глаза невесты.
— Ну, что ж... все так... Не я, так другой... Да так им и надо... бунтовщикам!..— успокаивал он себя, но какая-то смутная и тяжелая досада на себя, на невесту, на что-то томившееся в груди мучила и злила его. И ему хотелось на чем-нибудь сорвать это чувство.
— А ловко... ей Богу!.. Ловко! — с мечтательным упоением говорил впереди тихий солдатский голос.
— Дурак! — сердито и как будто грустно ответил другой.
Ба-бах!..—вдруг щелкнули впереди два выстрела, и два коротких огонька сверкнули во тьме.