Эти новые пути -- наука и искусство.
Въ то время, какъ религіи и соціально-политическія ученія стремятся двигать массами, якобы толкая ихъ въ погоню за идеалами, а на самомъ дѣлѣ только сталкивая ихъ въ кровавой борьбѣ, наука и искусство, идя отъ личности и черезъ личность, медленно и незамѣтно перестраиваютъ самую душу человѣка. Они сближаютъ его со всѣмъ окружающимъ міромъ и другими людьми. Мало-по-малу они раскрываютъ передъ глазами человѣка картину міровой жизни и міръ чужихъ ощущеній и страданій. Человѣку становится ближе и понятнѣе всякое другое существо. Не какъ единовѣрецъ, не какъ товарищъ въ борьбѣ, не какъ единомышленникъ, не какъ классовая единица, а какъ такой же живой, чувствующій и страдающій, жаждущій счастья другой человѣкъ.
Чѣмъ выше интеллектъ человѣка, тѣмъ онъ терпимѣе и чувствительнѣе къ страданіямъ другихъ, тѣмъ менѣе способенъ онъ изъ-за религіознаго догмата, матеріальныхъ благъ или идейнаго разногласія вцѣпиться въ горло своему ближнему. Въ рядахъ религіозныхъ изувѣровъ и политическихъ фанатиковъ нѣтъ великихъ ученыхъ и великихъ художниковъ.
Если человѣкъ творитъ, онъ не способенъ разрушать.
Надо понять, что нельзя творить жизнь, пересаживая людей съ мѣста на мѣсто, заставляя ихъ думать и чувствовать на какой-то особый, хотя бы и самый прекрасный ладъ. Пока душа человѣка груба, пока теменъ его умъ и разнузданы его желанія, до тѣхъ поръ онъ не способенъ устроить хорошую справедливую жизнь, какъ бы ни старались подсказывать ему идеи, какъ бы ни распредѣляли трудъ и его продукты.
Наука должна раскрыть глаза, искусство должно смягчить душу, чтобы человѣкъ понималъ и цѣнилъ жизнь.
Каждое произведеніе искусства, каждое научное открытіе больше служатъ счастью людей, чѣмъ всѣ религіозныя проповѣди и всѣ соціальныя реформы.
Гдѣ-то, въ самой глубинѣ сознанія, кроется смутная надежда, что разумъ человѣческій такъ могучъ, что въ концѣ концовъ онъ раскроетъ всѣ тайны, и то, что нынѣ представляется неразрѣшимой загадкой, когда нибудь окажется простой и общепонятной истиной.
Правда, это относится тоже къ туманному будущему, но во имя этого будущаго не требуется жертвъ, кромѣ тѣхъ, которыя лежатъ въ естественномъ стремленіи человѣческой личности къ познанію и творчеству.
Итакъ, "человѣкъ" не "звучитъ гордо", какъ провозгласилъ Горькій, нѣтъ, "человѣкъ* звучитъ очень жалобно и жалко, но это все, что мы имѣемъ, что мы есть.